Мне до боли хотелось коснуться его рукава, ощутить тепло плеча, стереть незримую грань, что ещё разделяла нас, но я запрещала себе даже мысль об этом, гнала её прочь, как недостойную, как предательскую. А мысли, вопреки всему, накатывали волнами, набирали силу, завладевали мною целиком, и в груди поднималась буря, в которой восторг мешался со страхом, а предчувствие счастья — с предчувствием катастрофы.

— Знаете, Надежда Прокофьевна, — наконец нарушил молчание Фёдор Михайлович, и голос его, вплёлся в мой внутренний транс, словно нить, ведущая за собой, — вот уже некоторое время я всё думаю и думаю об одном деле, никак не могу выкинуть его из головы. Пустяковое, казалось бы, совершенно незначительное, а между тем... между тем оно представляется мне огромным, полным глубочайшего смысла.

Он замолчал на миг, будто колеблясь, затем продолжил шёпотом, от которого по спине у меня пробежал холодок:

— Сидел я недавно в одном кабачке, не по своей воле, а так, по необходимости, и невольно подслушал разговор двух студентов. Молодые, горячие, как и положено юности, спорили о справедливости. Один из них рассказывал о старухе-проценщице — вредной, немощной, одинокой, что сосёт кровь из таких же, как он, нуждающихся. Займы даёт под немыслимые проценты, а сама живёт в грязи и скопидомстве. «Кому она нужна? — говорил он. — Отжившая своё, паразитирующая на чужой беде. Имею ли я право, высшее человеческое право, забрать у неё накопленное и употребить во благо — на науку, на помощь истинно достойным?» Какая страшная мысль, Надежда... И какая суровая, неприкрытая, нагая. И даже в каком-то смысле истинная. Я всё думаю, думаю об этом. Понимаете, Надежда? И мне хочется из этой мысли сделать целую книгу. И я прямо горю этой книгой. Прямо спать не могу. Да только с кем же поделиться такой страшной идеей? Вот и сейчас говорю вам, а сам боюсь, вы меня прогонете, отвергнете. Назовёте иродом...

— Нет-нет, Фёдор Михайлович, что вы! — воскликнула я горячо, поворачиваясь к нему лицом. — У меня и в мыслях не было осуждать вас. Эта идея... она жестока, да, но в жестокости своей — прекрасна. Она заставляет заглянуть в самые тёмные бездны человеческой души, в ту пропасть, где сталкиваются долг, совесть и... право. Из этого выйдет не просто книга. Из этого выйдет нечто грандиозное, что потрясёт основы. Я убеждена в этом всем сердцем.

Он замер, глядя на меня с изумлением, в котором медленно разгоралось восхищение.

— Вправду так думаете? — спросил он. — Не утешаете ли вы меня, Надежда? Не преувеличиваете ли?

— Ни единого слова преувеличения, — ответила я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Эта вещь будет поистине великой. Она должна быть такой — острой, как скальпель, проникающей в самую душу.

Достоевский внезапно улыбнулся:

— А название... Я уже примеряю, как назвать. Что-то короткое, бьющее в самое сердце...

— «Преступление и наказание», — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Он посмотрел на меня так, будто я ударила его молнией: испуганно, удивлённо и в то же время восторженно. Глаза его расширились.

— Как у вас это... просто, — проговорил он медленно, вкрадчиво, словно пробуя каждое слово на вкус. — Как легко и точно. Точно в самую суть. «Преступление и наказание»... Да. Роман мой новый должен быть именно таким — проникающим в самую душу.

Сердце моё сжалось от сладкой и мучительной радости. Я видела перед собой не просто писателя — я видела человека, в чьей груди уже зрело великое творение, и я, попавшая сюда из другого века, только что коснулась его истоков. Но радость эта была отравлена страхом: а что, если моё вмешательство изменит всё? Что, если именно эта встреча, эти слова станут той нитью, что спутает судьбу гения?

— Так приступайте же к работе, Фёдор Михайлович, — сказала я, стараясь, чтобы голос не выдал всей бури внутри. — Немедленно. У вас непременно всё получится. Я верю в это.

Он шагнул ближе, и в его взгляде вспыхнуло такое отчаянное, почти болезненное чувство, что у меня перехватило дыхание.

— Но без вас я не справлюсь, Надежда, — произнёс он с тихой страстью. — Обещайтесь, что придёте ко мне третьего дня. Мы будем говорить об этом. Только с вами... только с вами я смогу создать эту вещь. Вы сможете стать моей музой, моей... опорой в этом замысле. Обещайтесь.

Я почувствовала, как почва уходит из-под ног. Приглашение звучало невинно — обсудить замысел, помочь словом, — но в его глазах было гораздо больше. Гораздо опаснее.

— Фёдор Михайлович... — начала я, но он мягко прервал:

— Прошу вас. Не отказывайте.

Мы уже подходили к моему дому. Фонарь у подъезда тускло освещал заснеженное крыльцо. Я остановилась, собирая последние силы.

— Доброй ночи, Фёдор Михайлович. Спасибо за беседу... и за доверие.

— Это вам спасибо, — ответил он проникновенно. — Большей благодати я и пожелать не мог.

Он склонился и поцеловал мою руку — долго, трепетно, так, что тепло его губ проникло сквозь перчатку. Я отняла руку, повернулась и почти бегом поднялась к подъезду, чувствуя спиной его взгляд — тяжёлый, жгучий, полный невысказанного. Каждый шаг отдавался в груди ударом, будто земля дрожала подо мной. Внутри всё ухало, трепетало, готовое взорваться вулканом страсти, который поглотит и меня, и всё, ради чего я здесь оказалась. Счастье и ужас сплетались в один клубок, и я не понимала, где кончается одно и начинается другое.

Поднявшись, я увидела тёмные окна квартиры. Полины не было дома.

«Слава Богу», — подумала я с облегчением, которое тут же сменилось новым приливом смятения.

————

Дорогие читатели!

Позвольте вам представить

МОЮ НОВИНКУ

“Доктор-пышка для раненого генерала-дракона”

Умереть после предательства любимого мужчины... Очнуться в чужом мирев теле пышки-лекарки с кучей долгов, оставленных азартным отцом...Узнать, что тебя срочно отправляют в дом опасного дракона, от которого сбегают даже опытные целители...

Слушайте, а это точно сказка?

Генерал-дракон… калека, которого боятся собственные слуги. Холодный, жестокий, опасный. И, как назло, именно в его дом меня занесло. Он смотрит так, будто я — досадная ошибка. Я не лезу за словом в карман и пресмыкаться перед ним не собираюсь. А ещё у него есть маленькая дочь, которая почему-то тянется именно ко мне…

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ:

https:// /shrt/N293

Прошло несколько часов. Я сидела в своей комнате, освещённой лишь одинокой лампой, и пыталась укрыться за стеною книг, словно за крепостными валами. Передо мною лежали тяжёлые тома по анатомии и физиологии, раскрытые на тех страницах, где некогда, в Цюрихе, я черпала силу и уверенность. Пальцы мои машинально перелистывали страницы, глаза скользили по знакомым строкам, но разум, изменник, то и дело ускользал прочь, уносясь к заснеженной улице, к низкому голосу, к взгляду, проникающему в самую душу.

«Преступление и наказание...» — шептал во мне тот же голос, и слова эти, произнесённые мною почти невольно, теперь звучали приговором. Как могла я, зная будущее, столь дерзко коснуться священного огня чужого гения? Как посмела я, пришелица из иного века, вмешаться в течение реки, чьи воды должны были оросить целые поколения?

Мысли эти пронзали меня безжалостно, и я вновь и вновь склонялась над книгами, пытаясь утопить смятение в холодных фактах науки.

Но тщетно. Стоило лишь на миг закрыть глаза, как передо мною вставало его лицо — измождённое страданием и озарённое внутренним светом. Его рука, касавшаяся моей, его слова, полные такой искренней, почти мучительной жажды понимания... Я встряхивала головой, прогоняя наваждение, и снова углублялась в описание строения сердца или лимфатических сосудов. Сердце же моё, живое и непокорное, билось совсем о другом.

Я боялась возвращения Полины. Боялась того взгляда, которым она окинула меня на прощание, когда уходила с Лаврецким. В нём уже таилось предчувствие беды, как предгрозовая туча над летним полем. И когда наконец в прихожей раздались знакомые шаги, сердце моё сжалось.