— Ну расскажите же мне, Фёдор Михайлович.

Достоевский вдруг встал и опустился передо мной на корточки — прямо у кресла, глядя снизу вверх, с такой пронзительной, какой-то детской мольбой, что у меня всё внутри перевернулось.

— Надежда — это и есть Бог, — произнёс он страстно. — Все говорят: Бог есть любовь. Так и есть, да. Но ведь Он ещё и триедин. Вера, Надежда, Любовь — вот Священное триединство. Покуда в сердце ещё теплится надежда — можно жить даже без любви. Любовь народится. А без надежды... без надежды никак. Вот так же и в жизни. Бывает вот, встретишь женщину и полюбишь её, страстно полюбишь. Всей душой, всем сердцем. А надежды у этой женщины нет. А потом встречаешь надежду — надежду в женщине, понимаете, во взоре этой женщины. И понимаешь, что вот оно и есть. Вы понимаете меня?

Его рука медленно поднялась и коснулась моей щеки — легко, трепетно, словно боясь обжечься или обжечь.

— Вы мне дали надежду, Надежда. На ту маленькую, дурацкую идейку, которую я вам рассказал. Вы не прогнали меня. Вы меня... осудили? Нет. Вы поверили! И теперь я слышу... снова слышу. Только с вами эта книга родится. Только с вами я смогу её написать. Вы меня поведёте к этой книге, Надежда. Согласитесь ли вы?

— А что же я должна буду делать?

— Ничего. Абсолютно ничего Просто будьте. Не исчезайте. Не убегайте. Не оставляйте меня.

Он потянулся ко мне, и в его глазах было такое отчаяние и такая страсть, что я замерла, не в силах ни отстраниться, ни ответить.

————

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ ДЕЙСТВУЕТ СКИДКА на книгу из нашего литмоба:

Юлия Зимина

"Иномирная акушерка ее величества"

https:// /shrt/dCuh

В тот самый миг, когда его лицо оказалось так близко, что я ощутила тепло его дыхания, что-то во мне — последнее, ещё не сломленное — всколыхнулось с отчаянной силой. Я резко отвернулась, встала с кресла, и сделала шаг назад, разрывая невидимую, но уже почти осязаемую нить, которая тянула нас друг к другу.

— Нет, Фёдор Михайлович, — произнесла я удивительно твёрдо. — Кажется, вы говорите одно, а желаете совершенно иного.

Он замер, словно поражённый молнией. В глазах его мелькнуло такое неподдельное изумление, такая боль, что на мгновение мне захотелось броситься обратно и загладить свои слова. Но я осталась стоять, сжимая пальцы так, что ногти впились в ладони.

— Что вы, Надежда... Как вы могли такое подумать? — прошептал Фёдор Михайлович, поднимаясь с колен. Голос его дрожал. — Мои помыслы, мои действия... они абсолютно чисты. Я никогда не посмел бы...

— Полно вам, — прервала я мягко, но непреклонно. — Я всё понимаю. Вы — писатель. Вы подвластны мимолётным увлечениям, страстям, которые вспыхивают ярко и... обжигают.

Он сделал шаг вперёд, но остановился, увидев, как я невольно отстранилась.

— Нет, — возразил с горячностью, в которой заслышалась обида. — Как вы могли так судить обо мне? Считаете, что я стремлюсь... обольстить вас? Это слишком жестоко. Слишком бесчеловечно. Ведь в вас я вижу прежде всего душу, Надежда. Душу живую, горящую, родственную моей...

— И я вижу в вас то же, Фёдор Михайлович. Однако мы не должны слепо следовать за страстями. Нельзя позволить им ослеплять нас. Вы же не станете отрицать, что страсти владеют вами?

Достоевский опустил глаза. На его лице отразилась мучительная борьба.

— О нет, не стану. Каюсь и повинен... Страсти во мне бывают порой чересчур сильны. Однако... я не хотел вас оскорбить. Простите меня. Простите, Надежда. Я просто... слишком боюсь, что вы исчезнете. Вы так внезапно появились в моей жизни, что нет никакой гарантии, что назавтра же вас в ней не станет. А этого я не перенесу. Поверьте, не перенесу.

Я молчала, чувствуя, как в груди теснится невыносимая тяжесть. Наконец, собравшись с силами, произнесла:

— Ваше присутствие мне также дорого, Фёдор Михайлович. Но в моей жизни есть и другие люди. Скажем, моя сестра... Аполлинария Прокофьевна.

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением.

— О да, разумеется. Я никогда и не забывал об этом. Вы — родные сёстры.

Воздух между нами снова стал тяжёлым, насыщенным невысказанным. Я не решилась задать вопрос прямо. Вместо этого резко сменила направление разговора:

— Давайте лучше обсудим вашу книгу. Ваш замысел. Если хотите, я могу даже записывать за вами.

Достоевский на мгновение опешил, а потом лицо его озарилось такой искренней радостью, что у меня защемило сердце.

— Что? В самом деле? Вы... согласитесь? Я не смел и фантазировать о таком... Но ежели вы согласны... Я сейчас! Дайте мне минуту!

Он почти бегом бросился в соседнюю комнату и вскоре вернулся с пачкой чистых листов, пером и чернильницей. Руки его всё ещё слегка дрожали от волнения.

Мы сели за стол. И началось то, чего я не ожидала. До глубокой ночи мы говорили — страстно, горячо, перебивая друг друга. Я старалась не подсказывать готовое, а слушать его, задавать вопросы, разворачивать его собственные мысли. Достоевский рассказывал о Раскольникове, о старухе, о той страшной грани между правом и совестью, а я видела, как глаза его загораются, как идея, которую я когда-то знала лишь по страницам книги, рождается заново — живой, трепещущей, мучительной.

Я записывала. Чернильные линии стелились по бумаге, пока за окном сгущалась ночь. Иногда Фёдор Михайлович вскакивал, ходил по комнате, жестикулируя, иногда склонялся над столом рядом со мной, и наши плечи соприкасались. В такие минуты воздух между нами снова начинал дрожать, но мы оба делали вид, что не замечаем этого.

Когда часы пробили далеко за полночь, мы наконец остановились. Достоевский выглядел усталым, но счастливым — таким счастливым, каким я его ещё не видела.

Он проводил меня до двери. В прихожей взял мою руку и склонился над ней долгим, трепетным поцелуем.

— Сегодня... сегодня мне было так хорошо, так благостно, как давно уже не бывало ни с кем, — произнёс он тихо, не поднимая глаз. — Благодарю вас, Надежда. От всего сердца.

Я почувствовала, как щёки мои вновь вспыхнули.

— Я могу сказать о себе то же самое, Фёдор Михайлович. Доброй ночи вам.

— Доброй ночи, — ответил он, и в голосе его прозвучала такая нежность, что у меня сжалось сердце. — До новых встреч... Я буду ждать.

Я вышла на лестницу, и дверь за мной закрылась тихо, даже благоговейно. Спустившись вниз, я остановилась на миг, прислонилась к холодной стене. Сердце колотилось. В голове звучали его слова, его голос, его идеи. Они пели и кружились, они наполняли меня целиком. И с этим я уже точно ничего не могла поделать.

Я входила в квартиру в каком-то безумном приподнятом настроении, словно вся ночь наполнила меня особым, священным светом. Музыка ещё звучала в ушах — не музыка, но ритм слов, волны мысли, что текли из его уст, обволакивая, пронизывая, оживляя каждую клеточку моего существа. Я была опьянена — не вином, но чем-то гораздо более опасным. И даже немного забыла, что дома ждёт Полина...

Квартира была темна и тиха. Я уже готова была пройти в свою комнату, когда заметила свет в гостиной. Дверь была приоткрыта — щёлочка золотистого света, словно ждущая, чтобы я заметила. Когда думала наравиться туда, внезапно дверь открылась, и вышла Аполлинария.

Я вздрогнула от неожиданности.

— О господи, как же ты меня напугала, сестрица, — выдохнула я, всё ещё стоя в полумраке прихожей, чувствуя, как волна опьянения медленно уходит, уступая место смутной тревоге.

Аполлинария глядела на меня. Я обратила внимание на её лицо — осунувшееся, серое, как если бы человек долго болел или долго не спал. Её глаза в свете лампы из гостиной казались чёрными — не тёмными, а именно чёрными, как две дыры, через которые смотрит в мир отчаяние. Она смотрела долго, не шевелясь, не произнося ни слова. В этом молчании было больше обвинения, чем в любых словах.