— Обещаю, — ответила я и улыбнулась впервые по-настоящему. — Спасибо вам обоим. Большое спасибо.

Комната снова наполнилась тишиной, но теперь она была другой — не тяжёлой, а полной решимости. За окном всё так же падал снег на Цюрих, на реку, на далёкие горы. А внутри меня уже разгорался огонь. Огонь решимости и веры в лучшее.

————

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба:

Юлия Зимина

"Иномирная акушерка ее величества"

https:// /shrt/02kB

Наутро я проснулась с ощущением, что тело наконец-то вспомнило, как дышать. Жар спал, оставив после себя лишь лёгкую, прозрачную слабость, словно кто-то вынул из меня тяжёлый свинцовый стержень. Руки ещё дрожали, когда я пыталась застегнуть пуговицы на платье, но ноги уже держали уверенно. Я стояла у окна, глядя на Цюрих, укутанный свежим снегом, и думала: мне необходимо вспомнить всё, что знала Надежда Суслова, и добавить к этому то, что знала я — женщина из будущего, совершавшая операции, которых здесь ещё даже помыслить не могли.

Эрисман пришёл рано, едва колокол на башне пробил девять. Он стоял в дверях, высокий, строгий, в тёмном пальто, от которого веяло морозом и лёгким запахом табака. Взгляд его — внимательный и осторожный — скользнул по моему лицу, по бледным щекам.

— Надежда Прокофьевна, — произнёс он тихо, — вы уверены, что сегодня…

— Совершенно уверена, Фридрих, — ответила я, не давая ему договорить. Голос мой звучал твёрже, чем я сама себя чувствовала. — Слабость — это пустяки. Главное — дело. Мы идём сегодня.

В этот момент в комнату вошёл Александр Ефимович Голубев. Он выглядел ещё более взволнованным, чем вчера: щёки слегка порозовели от мороза, в руках — толстая папка с бумагами, которую он, видимо, приготовил ночью. Увидев меня уже одетой и готовой, он улыбнулся.

— Надежда Прокофьевна, вы — чудо, — сказал он. — Я уж думал, придётся вас уговаривать остаться в постели. А вы… словно и не болели.

— Болела, Александр Ефимович, — улыбнулась я в ответ. — Но теперь довольно. Пойдёмте. Время не ждёт.

Мы вышли втроём на улицу. Снег скрипел под ногами, холодный воздух обжигал лёгкие, но я шла, стараясь не показать, как кружится голова при каждом резком движении. Эрисман шёл слева, Голубев — справа. Я постоянно чувствовала на себе взгляд Фридриха — вопросительный, тяжёлый, как будто он пытался прочитать в моём лице то, о чём мы вчера не договорили. Но он ни о чём не спрашивал. Пока не спрашивал.

Мы направились к главному зданию университета — величественному, с высокими окнами и колоннами, что возвышалось над рекой Лиммат, словно страж знаний. Внутри пахло пылью, старыми книгами и воском свечей. Нас встретил секретарь медицинской комиссии — сухой, седоватый господин в очках, и препроводил к профессору Мюллеру. Тот сидел за массивным столом, заваленном бумагами, и смотрел на нас поверх очков с тем самым выражением, которое я тысячу раз видела и в XXI веке: «Женщина? В медицине? Может, лучше на кухню?»

— Fräulein Suslova, — начал он официально, едва мы вошли, — я слышал о вашем… недомогании. Крайне прискорбно. Но правила университета строги. Пересдача экзаменов по анатомии возможна не ранее следующего семестра. Рождество на носу, коллегия разъезжается…

Я шагнула вперёд, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.

— Herr Professor, — произнесла я как можно твёрже, хотя голос слегка дрогнул от слабости, — я полностью выздоровела. Воспаление отступило. Я готова доказать это на экзамене. Мои знания не пострадали. Прошу вас, назначьте пересдачу до праздников. Если мы упустим эти дни, всё отложится на месяцы, а я… я не могу ждать.

Голубев кашлянул и выступил первым:

— Herr Professor, — сказал он почтительно, — я лично наблюдал за больной. Надежда Прокофьевна — одна из лучших студенток нашего курса. Её диссертация по физиологии лимфы уже полностью готова. Болезнь была внезапной, но теперь недугпобеждён. Я готов поручиться за Надежду Прокофьевну перед комиссией.

Мюллер покачал головой, перебирая бумаги.

— Поручительство — это хорошо, Herr Golubev. Но здоровье студентки… Женщины в университете и так редкость. Мы не можем рисковать. Если ей станет хуже во время экзамена — ответственность ляжет на всех нас.

Голубев попытался ещё раз, приводя какие-то медицинские доводы, ссылаясь на свои наблюдения, но профессор только хмурился и повторял: «Правила есть правила». Я видела, как Александр Ефимович краснеет, как пальцы его сжимают папку. Он старался. По-настоящему старался. Но слова его тонули в бюрократической трясине.

—————

Дорогие читатели!

Спешу вас пригласить в новинку нашего литмоба!

Екатерина Евгеньева, Ирина Колка

"Леди Лекарь. Яд в твоей крови"

https:// /shrt/0C7l

Я уж было подумала, что совсем всё пропало, и осталось только встать на колени и унижаться из последних сил. Но тут внезапно заговорил Эрисман. Он выдвинулся вперёд, распрямившись во весь рост, и тон его был проникнут таким спокойствием, такой внутренней силой, которую сложно сыскать в этом мире.

— Herr Müller, — начал он, и в тоне его не прозвучало ни мольбы, ни угрозы — только твёрдая уверенность. — Я, Фридрих Эрисман, студент последнего курса, тоже готов поручиться. Более того, я лично ассистировал при лечении Надежды Прокофьевны. Её организм крепок, разум ясен. Мы все знаем, сколь редки русские студентки в Цюрихе. Но именно такие, как она, и составляют славу нашего университета. Назначьте экзамен на ближайшие дни. До Рождества. Четыре дня — достаточный срок, чтобы подготовить комиссию. Я сам прослежу, чтобы она не переутомлялась.

Он говорил недолго, но каждое слово было взвешено. Я видела, как лицо профессора смягчилось. Он что-то записал, кивнул, пробормотал про «исключение ввиду заслуг» и, наконец, поставил подпись.

— Хорошо. Четверг, десять часов утра. Зал номер три. Анатомия, физиология, практическая демонстрация. Если не успеете — всё переносится на март. В лучшем случае.

Мы вышли из здания втроём. Снег повалил гуще, но внутри у меня горел огонь. Я обернулась к спутникам и поклонилась — низко, от всего сердца.

— Александр Ефимович, Фридрих… Спасибо вам. Обоим. Без вас я бы не справилась.

Голубев потупился. Лицо его стало неловким, даже немного виноватым.

— Что ж, Надежда Прокофьевна… — пробормотал он, переминаясь с ноги на ногу. — Вы сами всё сделали. Я… старался, конечно, но, видно, не так убедительно, как следовало. Вам теперь главное — отдыхать. Побольше отдыхать. Вы ещё слабы, а впереди четыре дня…

— Нет-нет, — перебила я мягко, коснувшись его рукава. — Вы очень помогли. Ваши слова, ваша поддержка — они были важны. Я этого не забуду. Правда. А мне не отдыхать надо, а готовится к экзамену. Сами ведь слышали — спуску мне не дадут.

Он улыбнулся смущённо и кивнул:

— Тогда… оставлю вас. Мне ещё нужно к лекциям собираться. Выздоравливайте, Надежда Прокофьевна. И… удачи в подготовке.

Голубев ушёл, оставив нас вдвоём с Эрисманом под падающим снегом. Я почувствовала, как напряжение возвращается. Я знала, о чём он сейчас спросит. Знала по тому, как он смотрел на меня всю дорогу — пристально, осторожно, словно боялся спугнуть.

— Надежда… — начал он тихо, когда мы медленно пошли по улице в сторону клиники, где мне нужно было собрать вещи. — Почему ты меня избегаешь?

Я остановилась. Сердце стучало. Снежинки таяли на ресницах.

— Потому что я считаю, Фридрих, что наши пути дальше расходятся, — ответила прямо, глядя ему в глаза. — Не по злобе. Не из каприза. Просто… так будет лучше. Для нас обоих.

Он замер. В его взгляде мелькнула боль — настоящая, глубокая.

— Как же это не по пути? Я только что ходатайствовал за тебя перед комиссией. Я… мы помолвлены. Были помолвлены. А теперь?.. Что это выходит?

— Да, я очень благодарна тебе. Очень. За всё. Но благодарность — это не то, на чём строится совместная жизнь. Я хочу как можно скорее получить диплом и вернуться в Россию. Там я нужна. А здесь… здесь я не могу обещать тебе того, чего ты ждёшь.