Цюрих, 1862 г.

———

— Надежда Прокофьевна?.. Голубушка?.. Слышите меня?.. Надя?..

Казалось, я слышала этот голос уже тысячу раз. И в то же время он был мне совершенно не знаком. Даже без учёта того, как странно он выражался.

Конечно, меня частенько звали по имени-отчеству. Вот только отчество моё Петровна, а не Прокофьевна, да и последним, кого я слышала перед тем как упасть, была Люда, наш анестезиолог. Уж она-то меня сто лет в обед знает. Для неё я Надя, Надька, но никак не «голубушка». И вообще, говорил сейчас мужчина:

— Надежда Прокофьевна... Господи Боже, помоги... Спаси и сохрани...

Он что-то ещё бормотал — то ли молился, то ли разговаривал сам с собой. Не знаю. Мне было тяжко что-либо понимать, анализировать.

Да и как, собственно, могло быть иначе? У меня ведь произошёл сердечный приступ — это я отлично помнила и даже успела осознать. По всем признакам это было именно сердце, и я чувствовала, что приступ случится ещё задолго до финала. Всё, как по учебнику: покалывание в груди со смещением в рёбра, лёгкое онемение пальцев левой руки. Я знала, что так будет, но выбрала продолжать работу, не взирая на опасность.

Потому что в моих руках было другое сердце — даже целых два. Тяжёлые роды. Несколько часов ада. Молодая мама и её первенец — они оба хотели жить. И бледный, как полотно, отец семейства — он ждал любимую жену и маленького сына. Живыми. Я не имела права сдаться. Я — лучший акушер-хирург. Я не имела права позволить им...

«Живы», — только и пронеслось в голове напоследок. Перед самым ударом. Крик младенца. Слабая улыбка измученной матери. Голос Люды:

— Ну, Надя, ты врач от бога...

А потом — всё. Молчание. Тишина. И тьма.

— Wie geht es ihr?(Ну, как она?) — внезапно прорезался в моём мутном сознании ещё один голос.

— Es wird immer schlimmer. Sie kommt nicht zu sich. Das Fieber steigt weiter und will nicht fallen. Wenn es so weitergeht...(Всё хуже. не приходит в себя. жар усиливается и не спадает. Если так дальше пойдёт...)

— Du solltest besser schlafen gehen, Alexander.(Лучше иди поспи, Александр.)

— Nein, ich bleibe. Ich werde ihr vorlesen...(Нет, я останусь, Фридрих. Я почитаю ей...)

Это что ещё за чертовщина? Немецкий язык?..

Помнится, учила его в школе, но не так чтобы очень выучила. А позже мне английский пришлось усердно учить, и немецкий совсем забылся. Но почему-то в данный момент я всё понимала очень отчётливо.

И даже когда снова остался только один голос, первый, и стал читать, тоже по-немецки, я понимала без проблем. А читал он Гёте «Фауста»...

На некоторое время я снова потеряла эту ниточку сознания и провалилась в небытие. Но продолжала ощущать чужое незримое присутствие. Кто-то заботился обо мне, а я совершенно не понимала, как же это всё вышло?..

Где я? Что со мной?..

Уже упомянутый жар вскоре стал ощущаться тяжело и жестоко. Я чувствовала на себе температурные приливы и упорную борьбу организма за жизнь, которая снова ускользала. Я опять находилась в полушаге от смерти. Она буквально дышала мне в затылок. Но одновременно чья-то трепетная рука как будто бы не давала окончательно соскользнуть во тьму.

— Надежда Прокофьевна, всё будет хорошо слышите?..

— Кто вы?.. — произнесла я, до конца не уверенная, что смогла действительно озвучить слова вслух, а не просто сказать в уме.

— Надежда Прокофьевна?.. Надя?.. — голос заволновался, задрожал. — Вы... Я...

Я приоткрыла глаза. Медленно, с огромным трудом, будто веки мои заливал тяжёлый свинец. Уже одно это действие было равносильно подвигу. Передо мной сидел молодой мужчина. В свете горящей свечи его красивое, хоть и бледное лицо было наполнено строгостью и свидетельствовало о благородстве характера, однако выглядело очень уставшим, сильно осунувшимся.

— Я Александр Ефимович. Голубев, — уточнил он, глядя с неприкрытой надеждой. — Вы помните меня?

Я не ответила. Хотелось припомнить, хоть что-то отыскать в мутной памяти. Но помнила я лишь, как киваю Люде, как делаю вид, что всё хорошо, медленно выхожу из палаты, закрываю за собой дверь и... сползаю по стенке.

А за секунду вижу всю прожитую жизнь: в общем-то, хорошую жизнь, насыщенную, полную отчаянной борьбы, побед и поражений. Полную сопереживания, благодарностей и непростых решений. Сорок лет в медицине — чего только ни случалось за это время. Да всё было.

Единственное, чего не случилось: вот этого взгляда, с которым Александр Ефимович сейчас смотрел на меня. Так смотрят только на самых любимых и важных людей. На тех, кого очень страшно потерять. И никогда не простишь себе, если такое случится. Я не простила...

— Ну? Вспомнили?.. — с надеждой спросил Голубев.

Мне хотелось кивнуть, но тогда бы я соврала. Потому мотнула головой отрицательно.

Александра Ефимовича это не смутило, хотя и огорчило, наверное.

— Понимаю, Надежда Прокофьевна. Это ничего, бывает. Значится, зовут вас Надежда Прокофьевна Суслова. Третьего дня как слегли вы с лёгочным воспалением. Должно быть, готовились усердно к экзаменам и не рассчитали силы. А меж тем холода нынче жестокие. Может, оделись не по погоде, не знаю...

— Экзамен?.. Вы сказали экзамен?.. — переспросила я, ничего не понимая.

— Совершенно верно, Надежда Прокофьевна. Экзамен. По анатомии. И кроме того ваш труд... О физиологии лимфы... К сожалению, он так и не смог быть представлен коллегии, ведь вы слегли... — Голубев горестно опустил глаза, но тут же поднял их и посмотрел на меня с радостью и теплом: — Но ведь главное, что вы живы, Надежда Прокофьевна. А я знал, знал, что вы поправитесь. Не могло быть иначе...

— Вы поможете мне встать?..

— Что? — растерялся Александр Ефимович. — То есть прямо сейчас?.. Но вы же... совсем слабы...

— На минутку. Всего на одну минутку. Я хочу посмотреть в окно.

— Что ж... Как скажете... Только аккуратно... И сразу обратно в постель.

Голубев помог мне подняться. Вместе с ним под руку я пересекла небольшую комнатку. Четыре шага дались с таким трудом, словно я прошагала без перерыва десятки километров.

Наконец мы достигли цели и встали. Я дотронулась рукой на широкого белого подоконника, уставилась в окно. За мутноватым стеклом, затянутым лёгким инеем, лежал незнакомый город. Прямо передо мной текла река — тёмная, холодная, с белыми завитками пара над водой. На противоположном берегу теснились старые дома с крутыми крышами, покрытыми снегом. Две тяжёлые старинные башни поднимались над всем, словно стражи. Дальше, за рекой и крышами, в холодном зимнем воздухе сияли белые вершины гор, будто совсем нереальные.

Где-то далеко звонил колокол. По мосту медленно ехала повозка. А совсем близко, на ветвях лип, сидели вороны и тяжело перелетали с дерева на дерево.

— Что это за город? — спросила я.

На этот раз Голубев не подал виду, что удивлён моему вопросу. Он ответил совершенно спокойно:

— Мы в Цюрихе, Надежда Прокофьевна. В клинике при Цюрихском Университете. А год нынче, — уже без спросу добавил Александр Ефимович, — одна тысяча восемьсот шестьдесят второй.

Вот так новости. Я в Швейцарии девятнадцатого века. И, кажется, я теперь снова студентка. Вот только как же это вышло?..

Дорогие читатели!

Добро пожаловать в мою новую книгу!

Думаю, вы знаете, как я люблю работать в жанре исторического романа. И зачастую вдохновение черпаю в реальных исторических фактах.

А в этот раз у нас не просто исторические прототипы, вошедшие в основу романа, а реальные исторические фигуры: Надежда Прокофьевна Суслова, Фёдор Михайлович Достоевский, Александр Ефимович Голубев, Фридрих Эрисман, Апполинария Прокофьевна Суслова и многие-многие другие...