Но Полина лишь покачала головой — медленно, как старая женщина, о которой забыли все на свете.

И ушла. Закрыла дверь. Не громко. Просто закрыла.

Я осталась одна в гостиной и почувствовала, как весь мир, рушится мне под ногами. И худшая часть — я не могла даже сказать, что виновата, потому что правда была гораздо сложнее и гораздо больнее, чем простое «да» или «нет».

Я опустилась на стул, положила голову на руки и заплакала. Плакала горячо, отчаянно, с чувством, что вместе со слёзами из меня уходит последняя искорка надежды на то, что я смогу прожить эту жизнь без боли, без предательства, без той страшной цены, которую всегда приходится платить за страсть.

И за надежду. За мою проклятую, роковую надежду.

—————

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ ДЕЙСТВУЕТ СКИДКА НА КНИГУ!!!

Элен Скор

"Доктор Варя. Магия исцеления"

https:// /shrt/zigs

— Один… два… три…

Голос Достоевского звучал из-под перчатки, которой он закрывал глаза, — низкий, медленный, как будто считал не спеша, давая мне время убежать подальше. Я уже бежала, осторожно, чтобы не поскользнуться на льду, притаившемся под тонким слоем свежего снега. Воздух был морозный и чистый, режущий при вдохе, и я смеялась от радости и предчувствия, как когда-то давно, в детстве, когда играла в эту же игру.

— Только не подсматривайте! — крикнула с одной стороны, от того ясеня, что рос у самого пруда, и тут же спешно переместилась в другую сторону, к кустам можжевельника.

— А я и не подсматриваю, Наденька, — отозвался Фёдор Михайлович с лёгкой улыбкой в голосе. — Совсем не подсматриваю, видит Бог…

Я быстро перебежала к следующему дереву, прижалась спиной к холодному стволу и выглянула. Он стоял всё там же, с закрытыми глазами, слегка покачиваясь, будто молился. Сердце моё колотилось от непривычного, почти запретного восторга.

Боже, какое же это непростительное ребячество… — думала я, едва сдерживая смех. Взрослая женщина, врач, и вдруг — играю в прятки с человеком, который старше меня на двадцать с лишним лет. А между тем… между тем никогда в жизни мне не было так легко и так светло. Несмотря на все наши долгие, мучительные разговоры о Боге, о страдании, о совести и бездне человеческой, стоило нам остаться вдвоём на этом снежном просторе, как мы превращались в детей. Весь мир исчезал, оставались только снег, небо и это странное, головокружительное чувство, будто время остановилось и позволило нам быть просто счастливыми.

— …восемь… девять… десять! — громко объявил он. — Иду искать вас, Наденька!

Я стояла за берёзой, прижавшись к холодной, гладкой коре, и смотрела на него — на его согбенную спину, на то, как его дыхание выходит белым паром в морозный воздух. Фёдор Михайлович медленно шёл в противоположную сторону, ища меня не там, где я стояла, и я невольно улыбнулась. Хромота его была едва заметна в его поступи, но я, знавшая теперь эту историю не понаслышке, видела каждый его шаг — тяжёлый, но упорный.

Я отошла от берёзы и крадучись, совсем как в детстве, начала пробираться сквозь кусты. Нужно было добежать до того дуба, что мы условили как финиш. Только там я буду в «домике» и выиграю. Берег пруда был совсем близко, и я видела уже его мощные, покрытые инеем ветви.

— Наденька, ну где вы? — раздался вдали голос Фёдора Михайловича, игривый и вместе с тем отчаянный. — Где же вы прячетесь?

Я стиснула зубы, чтобы не выдать себя смехом. Ещё чуть-чуть. Ещё несколько шагов...

Вдруг его руки обвились вокруг меня, перехватили, словно капкан, и я вскрикнула от удивления и восторга.

— А я поймал вас! Поймал! — кричал Фёдор Михайлович с восторгом, скорее мальчишеским, нежели взрослого мужчины. — Наденька, я поймал вас!

И он смеялся — полной грудью, счастливо, — я тоже хохотала, делая вид, что как будто вырываюсь, кричу:

— Ай, пустите! Так нечестно! Вы меня обманули! Вы только сделали вид, что пошли в другую сторону, а сами где-то здесь были, неподалёку. Хитрец!

— Нет, нет, Наденька! — возражал он, всё ещё крепко держа меня, но уже не от игры, а просто так, потому что не хотел отпускать. — Что вы, я совсем не хитрил, совсем. Просто там ветка хрустнула у вас под ногой, я услышал. Я просто прислушивался и...

— Да не было никакой ветки! — смеялась я, и в смехе моём была вся та радость, вся та беззаботность, которую я тратила и тратила, как золото, ибо знала — времени у нас не бесконечно. — Не было!

Вдруг я потеряла равновесие, потянула Достоевского с собой, и мы оба упали в мягкий, пушистый снег, и лежали там, смеясь, как два сумасшедших. Я видела его лицо — красное от мороза и радости, с горящими глазами, — и до меня внезапно дошла вся абсурдность, вся чудесность этого момента.

Мне было двадцать четыре, ему — почти сорок семь. Между нами пролегала пропасть, которую населяла история его страданий, его каторги, его любви и боли. И всё же здесь, на снегу, под бесконечным петербургским небом, эта пропасть исчезала, как таял иней на руке. Мы были просто двумя людьми, которые смеялись без причины, потому что больше не нужно было причин для счастья.

Фёдор Михайлович наконец перестал смеяться и просто лежал рядом со мной, смотря вверх. Его рука медленно нашла мою, и наши пальцы переплелись. Я ощутила контраст между морозом и человеческим теплом, и на миг забыла, как дышать.

Мы лежали так, молча, глядя в бесконечное небо.

Потом, не сговариваясь, мы повернулись друг к другу одновременно. Его взгляд встретился с моим, и в глубине его глаз я увидела — столько любви, столько боли, столько отчаяния и надежды, — что сердце моё сжалось от нежности и обречённости.

— Наденька, а вы знаете?.. — произнёс Достоевский. — Без вас я не дышу. Вы мой воздух, понимаете? Вы — мой воздух.

Я попыталась ответить улыбкой — хоть как-то немного разрядить эту напряжённость, это чувство, которое грозило поглотить нас обоих. Я улыбнулась, смущаясь, и в сердце моём родилась жалость к нам обоим — жалость и одновременно желание защитить. Его. Нас.

— Да что вы, Фёдор Михайлович, — сказала я, стараясь говорить легче, ровнее, чтобы мой голос звучал как-то более практично, более рационально. — Ежели бы вы без меня не дышали, то бы вы, верно, давно бы и задохнулись.

— А я и задыхался, — ответил он без улыбки, совершенно серьёзно, его глаза всё ещё прикованы к моим. — Задыхался, пока не появились вы. И сейчас я готов отдать что угодно — всё, что имею, — за ещё один глоток этого воздуха. Ещё за одну минуту рядом с вами, понимаете?

Его губы пульсировали — не от холода, а от чего-то более глубокого, и я видела, как они тянутся ко мне, как жаждут касания. Я видела это так же явственно, как видела своё отражение в его расширенных зрачках. И это ощущение было почти болезненным — ощущение, что если я не прекращу это прямо сейчас, если я позволю этому продолжиться хотя бы ещё на один удар сердца, то произойдёт нечто неотвратимое и непоправимое.

Я знала эту историю. Знала, как она развивается, какой конец её ждёт. И знала также, что если я позволю ему поцеловать меня здесь, на снегу, под этим бесконечным небом, то мы оба уже никогда не сможем себя остановить.

Я вскочила на ноги, делая вид, что это просто часть игры, что я не бегу от его слов, а просто продолжаю нашу глупую, чудесную игру в прятки.

— Вы, Фёдор Михайлович, всегда так красноречивы, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал весело, даже легкомысленно. — Вас заслушаться можно.

Он также поднялся, отряхивая снег с пальто. Затем начал очень, очень медленно, очень вежливо, без всяких там неоднозначных движений помогать мне отряхнуть снег с рукава.

— Так я же всю правду говорю вам, — произнёс он нежно, касаясь моего рукава тыльной стороной ладони. — Как есть на духу правду. С вами только так и можно. По-другому я с вами не умею.

Я собралась с мыслями, собрала осколки своего разбитого сердца и заставила его биться в более или менее нормальном темпе.