— Я думала, ты спишь, — продолжила я неловко, замечая, что сестра даже не переоделась в ночнушку.

Полина медленно двинулась в гостиную. Не зная, что делать, я последовала за ней.

— А что же ты ещё в платье? — спросила я осторожно. — Время-то уже какое. Давно спать пора.

Полина медленно наклонила голову, не отводя от меня взгляда.

— Да, сестра, — произнесла она тихо, но с такой тяжестью, что у меня по спине пробежал холод. — Время позднее, и спать уже давно пора. А не по гостям засиживаться.

Щёки мои вспыхнули мгновенно, точно их обдали кипятком. Я опустила глаза в пол, чувствуя, как жар разливается по шее и ушам. Стыд — глупый, детский, невыносимый — обжёг меня до самых корней волос. И при этом я понимала: стыдиться-то, по сути, нечего. А всё равно хотелось провалиться сквозь землю.

— Да я как-то совсем забылась о времени, — пробормотала я. — Так бывает.

— Да, — эхом отозвалась Поля. Она стала медленно, почти церемониально, обходить меня по кругу, как будто участвовала в каком-то древнем ритуале. С каждым шагом моё сердце ускорялось. Я стояла посредине гостиной и чувствовала себя пойманной в сети. — Так бывает. В приятной компании. Голос её был ровен, почти ласков. — А что, сестрица, правда же приятной была компания?

Полина остановилась прямо напротив меня. Расстояние между нами было невелико, но казалось — пропасть.

Я сглотнула. Сердце стучало где-то в горле. Лгать не хотелось. Да и смысла не было — она уже всё знала или почти знала. Слово «компания» было произнесено с лёгким ударением, будто в нём скрывалась целая история, целый роман о предательстве.

Я почувствовала, как щёки мои вспыхивают, словно я лежала под летним солнцем без защиты. Стыд поднялся волной, горячей и удушающей. Я опустила глаза, не в силах выдержать её взгляд.

С одной стороны, казалось, что нечего мне особо стыдиться — я действительно только обсуждала литературу, только слушала его идеи. И всё же... с другой стороны, стыд жгал меня так, будто я совершила нечто страшное, нечто неверное. Может быть, и совершила...

— Да. Компания была приятной, — ответила я, и эти слова прозвучали так жалко, так безнадёжно, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

Полина остановилась.

— А не расскажешь ли, с кем ты была? Или это секрет?

Вопрос был задан тихо и будто бы нежно, но под этой нежностью скрывалась такая холодная сталь, что я ощутила её физически — как если бы прямо в спину мне упёрся кончик клинка.

Я долго молчала.

Можно было солгать. Можно было придумать имя, выдумать историю, спасти себя. Но когда смотрела на сестру, я понимала, что ложь будет последним ударом по уже разбитому сердцу.

— Да, от чего же секрет? Никаких секретов. Я гостевала, — сказала сдавленным голосом.

Полина медленно прошлась по мне взглядом.

— У кого?

Я не могла больше держать это в себе. Слова вырвались из меня, быстрые, торопливые, словно я боялась, что сейчас же передумаю и всё скрою.

— У Федора Михайловича. Я была в гостях у Достоевского.

Полина смотрела на меня долгим, тяжёлым взором. Челюсть у неё напрягалась, сжималась. Затем она сделала глубокий вдох — медленный, как если бы набирала воздуха, чтобы выплыть из небытия, — и произнесла на выдохе:

— Благодарю, что не лукавишь. Уже за одно это стоит мне быть благодарной.

В её словах не было гнева. Было что-то гораздо худшее — была благодарность за честность. Благодарность за то, что я подтвердила то, что она уже знала. Это было хуже любого крика, любого обвинения.

Полина сделала шаг, чтобы направиться в свою комнату, но я не могла позволить ей уйти так. Не с этой холодной благодарностью, не с этим взглядом, полным смирения, которое гораздо страшнее гнева.

Я протянула руку и сдержала её:

— Поля, ты, кажется, всё совершенно неправильно поняла.

Она остановилась, но не оборачиваясь, только спросила:

— Да полно тебе. Чего ж тут непонятного-то? Я так и знала, так и подозревала.

Её голос был полон горькой уверенности, как у человека, чьи страхи подтвердились в худшем виде.

Я начала оправдываться, стараясь говорить быстрее, громче:

— Нет, нет, ты ничего не знаешь, ты даже понятия не имеешь. Я не сделала ничего дурного, Полина. Я действительно была в гостях у Фёдора Михайловича. Он очень интересный человек. Всё, как ты говорила, необычный, удивительный... Пожалуй, даже чересчур необычный, но не смей думать чего лишнего. Ты же знаешь, что я бы никогда...

Я не договорила.

— Отчего же «никогда»? — спросила она шёпотом. — Ты ведь теперь женщина свободная. Обязательствами не скованная.

Она произнесла это с нажимом, как будто сама себя уговаривала, пытаясь поверить в свои же слова.

Но я не могла смириться. Я протестовала, уже не помня, что говорю:

— Да нет же, послушай, Поля. Я правду тебе говорю. Может, и могло у нас что-то закрутиться такое...

Как только произнесла эти слова, тотчас пожалела о них. Полина резко скинула голову — неосознанно, рефлекторно, как если бы я её ударила. Её рука вздрогнула, и я слышала, как тихо она вдохнула.

Но я уже не могла остановиться. Слова текли, пытаясь защитить то, что было неверным по самой своей природе:

— Но поверь, я поставила твёрдые границы. У меня с Фёдором Михайловичем нет и не может быть ничего сверхмерного. Мы только лишь обсуждали его новый роман!..

Полина повернулась ко мне. На её лице было такое выражение — такая смесь надежды и отчаяния, такое полное опустошение, — что я ощутила: что-то во мне сломалось вместе с этим взглядом. Казалось, сестра сейчас вообще лишится чувств. Рука её дрожала. Ноги, кажется, едва держали.

Полина сделала шаг в сторону, и вдруг неловко покачнулась. Я бросилась к ней, подхватила под локоть, пытаясь удержать:

— Поля, что с тобой?! — крикнула, в панике от страха, что она упадёт, что она сломается прямо передо мной.

Она опёрлась на мою руку, дрожа всем телом:

— Ничего, ничего. Что-то голову мою затуманило. Бывает, бывает...

Но это было не затуманение. Это была боль, физическая боль, словно каждая мышца её тела кричала от раны, что я нанесла ей.

Я попыталась выяснить:

— Ну скажи мне, как есть, как на духу, сердишься ты на меня?

Полина долго не отвечала. Она смотрела куда-то в пустоту перед собой, где-то в темноту гостиной, в ночь, что смотрела на нас через окна. Когда она наконец переспросила, в голосе её прозвучало что-то новое — не гнев и не боль, но нечто более глубокое, более страшное:

— Роман, говоришь? Свой новый с тобой обсуждал?

И такая боль, такая щемящая, кровоточащая грусть сочиталсь в этом вопросе, в этих словах. Как будто на губах у Полины лежало лезвие — тонкое, острое, невидимое — и оно резало ей и губы, и горло, и всё внутри.

И только тогда до меня дошло — по-настоящему дошло, — насколько это было для неё важно. Интимно. Свято. То, что он доверил мне свои мысли, свои замыслы... Для неё это было настоящим предательством.

Я попыталась исправить положение:

— Поля, мы ведь только в общих чертах обсудили, знаешь. Ничего особенного, я даже толком не знаю ничего...

Но слова эти звучали жалко, беспомощно. Полина кивала — бессмысленно совершенно, как болванчик, словно голова её движется по инерции, независимо от воли. При этом она всё-таки шла на выход, шла к себе, отворачиваясь от меня.

Я не могла её отпустить. Я бросилась вслед, едва ли не крича:

— Поля, я обещаю, с этим мужчиной я никогда!.. Клянусь, никогда!..

Слово «клянусь» прозвучало отчаянно, как молитва обречённого.

Полина остановилась в дверях. Медленно обернулась через плечо, и в профиль её видно было так много боли, что мне захотелось разрыдаться.

— Я верю тебе, сестрица, — сказала она тихо, с такой нежностью, что это было острее любого обвинения. — Верю тебе. Вот только, знаешь, кажется, самое, что ни есть страшное, уже произошло...

Я смотрела растерянно:

— Поля, ну не говори так. О чём ты?..