— Не обольщайтесь, — оговорился Аркадий Львович, — у меня тут нет никаких карт-бланшей. У меня тут одно случайное общее воспоминание. Этим воспоминанием выторговать у губернатора больницу нельзя. Этим воспоминанием можно выторговать ту минуту, в которую губернатор послушает вашу историю. Но услышит он её или нет — это уже его дело.

Дом губернатора стоял на Большой Покровской. Большой, белый, нарядный, с массивным фронтоном и с фигурными колоннами. У парадной горели на тротуаре два чугунных факела. Швейцар в красной ливрее, как у каждого губернатора в каждом городе, провёл меня по широкой мраморной лестнице.

В зале — где у меня поначалу зарябило в глазах от множества тяжёлых хрустальных свечников, и от блеска паркета, и от золота карнизов, — собралось, должно быть, человек сто. Здешние купцы, чиновники, военные, две-три иностранки в восточно-европейских своих туалетах (должно быть, жёны кого-нибудь из приезжих немцев), много дам с веерами, много моих коллег по медицине, которым тоже прислали приглашения. Я узнала издали Иваницкого — он обрадовался моему появлению, как родне, и Башарина в его лучшем синем сюртуке с золотыми пуговицами. Аркадий Львович с другого края залы сделал мне поклон.

Меня подвели к супруге губернатора. Это была статная, не очень уже молодая, с тёмными неулыбчивыми бровями и с двумя гладкими полосами седины у висков, дама лет пятидесяти с лишним, в строгом тёмно-фиолетовом платье и со скромным узким бриллиантовым колье. Лицо её было благожелательное, но не одушевлённое. Тон её был благожелательный, но не доверительный.

— Госпожа Суслова, — выговорила она, протягивая мне сухие свои тонкие пальцы. — Я о вас наслышана. Очень, очень рада вашему приходу. Алексей Алексеевич нынче занят, но он непременно к вам подойдёт.

— Благодарствую, ваше превосходительство.

— Прошу вас, не извольте стесняться. Зала к вашим услугам. И, заметьте, моя дочь Лидия Алексеевна — она сейчас, должно быть, во второй гостиной, — она вас давно желает видеть. Просто сама с собою решила, прочтя в наших нижегородских газетах вашу заметку, что вы — Лидия Алексеевна так и сказала — „самая интересная женщина в нашем городе“. Не отказывайте ей. Ступайте.

Лидия Алексеевна была девицей лет восемнадцати или девятнадцати.

Я нашла её, как и было обещано, во второй гостиной, в маленькой такой нише у окна, в которой стоял низенький круглый столик с двумя креслами. Она сидела в одном из них, а другое было свободно. Подле неё на столике лежала раскрытая книга, прикрытая бахромчатым шёлковым платком. Сама Лидия Алексеевна была невысокая, тоненькая, с серым шёлковым платьем, с белыми пышными рукавами, и с лёгкою, прямою, светло-русою косою, по-домашнему собранною лентою. Лицо — чистое, открытое, без тени светской усталости. Глаза — большие, серые.

Она увидела меня и просияла так открыто, что мне стало смешно и хорошо одновременно.

— Вы — госпожа Суслова? — спросила она. — Вы — она? Господи, я и не верила, что вы придёте. Прошу вас, садитесь рядом. Прошу вас.

Я села.

— Я к вам, голубушка, нынче с пустыми руками, — улыбнулась я, — без своей сумки и без чёрного фартука. Так что лечить вас не буду.

— А я больна! — почему-то воскликнула она с тою смешною серьёзностью, с какою бывают серьёзны только девицы её лет. — Я, Надежда Прокофьевна, ужасно больна. И мне совершенно никто не может помочь.

— Чем же?

— Скукой!

Я рассмеялась — от души рассмеялась. И мы с Лидией Алексеевной как-то так сразу, безо всяких длинных предисловий заговорили. Она у меня выпытала всё подряд: про мои поездки в Печёры, про моё цюрихское прошлое. Я отвечала. Она слушала. И уже минут через двадцать образовалось между нами то особенное чувство тихого, скорого взаимного приятия, какое бывает только между женщинами, у которых, при всей разнице положений, одна и та же тоска.

— А правда, что вы хотите устроить здесь у нас женскую больницу? — спросила она наконец.

— Правда. Хочу.

— И что же с этим?

— Покуда, — выговорила я честно, — у меня четыре отказа. И я нынче приехала, в частности, в надежде, что у меня будет случай попросить вашего батюшку.

Она помолчала. Я видела, как у неё чуть-чуть, едва заметно, дёрнулась нижняя губа.

— Надежда Прокофьевна, голубушка. Не возлагайте больших на сегодняшний вечер надежд. Я не хочу вас обмануть. Папа́ ваше прошение неделю назад уже видел. Я знаю — он со мною иногда обсуждает то, что у него лежит на столе. Он его и в этот раз не подпишет.

— Почему?

— Потому что у него по этому самому вопросу неделю назад уже был на докладе доктор Иваницкий. И с этим вашим... с купцом, прости-меня-Господи, фамилию не помню, ну с этим, бородатым, с золотыми пуговицами.

— Башарин.

— С Башариным, да. Папа́ их выслушал. И после за обедом сказал, что у нас в Нижнем нынче нет ни казны, ни лишних рук, чтобы открывать новое отделение, не предусмотренное общим уставом. И что — простите, я вам передам почти его слова, потому что они меня саму расстроили, — что у нас тут, в провинции, всё-таки не Лозанна и не Цюрих, и что у нас иные приоритеты. А затем добавил уже про вас лично: «эта барышня, прости меня, Лидушенька, ходит у меня по бумагам уже с осени; учёна, но горяча, и не наша. Не наша. Что она, петербургская, в нашем Нижнем хочет?». И — у него на этом всё, голубушка моя, и поставлено.

Лидия Алексеевна положила свою маленькую горячую руку поверх моей.

— Я… я вам это говорю не от злого. И не от того, что я согласна. Я не согласна. Я с вами. Только… только я хочу, чтобы вы знали раньше, и не разбили свою сегодняшнюю надежду. У него для вас не будет «да». Что бы вы ему ни сказали, и кто бы вас ни сопровождал. Папа́ примет, и поговорит, и согласится выслушать. Но и только. Папа́ уже всё для себя по этому делу решил. Простите, что я вам это сообщаю.

Я долго не находила слов.

— Спасибо, Лидия Алексеевна, — выговорила я наконец. — За правду — спасибо. В этом городе редко кто говорит мне правду в лицо.

— Господи, — выговорила она, и я увидела, как у неё на ресницах блеснули слёзы. — Господи, как же мне жаль.

Мы посидели ещё с минуту молча.

И вдруг Лидия Алексеевна произнесла:

— Я к вашему приёму прид. Можно?

— Можно. Конечно, можно.

Она кивнула.

В эту минуту в гостиную вошёл какой-то прислуживающий и негромко объявил: „Сударыня, его превосходительство ожидают вас в кабинете“.

Лидия Алексеевна оказалась права во всём, до самой последней моей надежды. Алексей Алексеевич меня принял в маленьком кабинете, обшитом дубом. Аркадий Львович был со мной. Алексей Алексеевич выслушал терпеливо. И в конце ответил почти ровно теми же словами, какие мне за полчаса до этого передала его дочь. У нас здесь иные приоритеты. Прошение он рассмотрит — но в нынешнем году, и в следующем тоже, выделить казённое финансирование для устройства специального женского отделения не сможет. Что касается частного финансирования — то таковое в принципе не запрещается, но устройство больницы с приёмом на казённой земле и с правом выдачи медицинских свидетельств требует разрешения, какое он, как губернатор, при таких обстоятельствах не выдаст.

Они с Аркадием Львовичем долгое время о чём-то говорили в каких-то отвлечённых от меня категориях, и потом мне сделалось ясно: они говорили о старом долге, который Аркадию Львовичу нынче пришлось истратить, и за тратою которого у него больше ничего не оставалось.

Я поблагодарила. Поклонилась. Вышла.

Когда я вернулась во вторую гостиную, чтобы попрощаться с Лидией Алексеевной, её там уже не было. Спустилась по мраморной лестнице. Швейцар вернул мне мою скромную шубу. На улице был снег.

И глядя в этот снег, я вдруг почувствовала, как у меня медленно, медленно опускается всё. Всё, что во мне было верой.

Я была — пуста.

И оставалась таковою ещё долгие дни после.

«Что же ты теперь, Надежда, — спрашивала я себя. — Что же ты теперь? Тебя выслали из Петербурга. Тебе не дают ходу здесь, в Нижнем Новгороде. Что же ты теперь? Надежда без надежды. Что у тебя осталось?»