— Александр…

— Я в эту минуту думаю об одном. Что у тебя в твоей нынешней жизни — у тебя есть знание, которому тут у нас не обучают. И вот ты — стоишь, и не уходишь. И ты вытаскиваешь Лидию Алексеевну Одинцову из самой смерти. И, Надежда, я не верю, что Господь даёт такие знания, и такие руки, и такое упорство, кому попало. Я верю, что Он их даёт тем, у кого Ему на свете есть, для кого ими служить.

— Александр… — выговорила я, и у меня хлынули слёзы.

— Я тебя не считаю сумасшедшей, Надежда, — сказал он, положив свою ладонь на мою. — Я тебя считаю — Богом данной. И мне всё равно, как именно Он тебя сюда поставил. Через горячку. Через какое-то иное мне неведомое странствие твоей души. Через любой иной способ, какой Ему было угодно избрать. Это — Его дело. А моё с тобой дело — быть рядом. И я тебе за это благодарен.

Я заплакала. Не сдерживаясь.

Александр Ефимович держал мою руку. Очень долго.

Через две недели после того разговора в кофейне, в один из самых ясных майских дней у меня на дому оказалось приглашение.

Бумажный, с двуглавым орлом, аккуратно сложенный конверт. И — внутри — карточка, на голубоватом плотном картоне, с золотым тиснёным гербом Одинцовых:

«Алексей Алексеевич и Елизавета Михайловна Одинцовы имеют честь просить г-жу Суслову Надежду Прокофьевну и сопровождающего её г-на Голубева Александра Ефимовича пожаловать к ним, в среду, к четырём пополудни, по делу, до которого Алексей Алексеевич желает с ними со всем уважением переговорить».

Я зачитала карточку Голубеву и подняла к нему глаза.

— Александр.

— Что, Надежда?

— У нас с тобой нынче в среду — приём у Одинцова.

— У нас с тобой?

— У нас с тобой, Александр.

— Значит — пойдём.

В назначенный день и Александр Ефимович поднимались по той же мраморной лестнице губернаторского дома, по которой я уже шла когда-то под Рождество.

В этот раз — нас провели не во вторую гостиную, не в маленький кабинет, а в большой свой зал, в тот самый, в котором проходил рождественский приём. Алексей Алексеевич — в его служебном сюртуке, со всеми его орденами. Елизавета Михайловна — в её строгом сером бархатном платье, с её бриллиантовым колье. И — между ними, чуть впереди, как маленькая хозяйка, — Лидия Алексеевна, в её девически-нежном кремовом, перевязанном узенькою голубою лентою, платье. На её щеках играл настоящий свежий румянец.

Она тут же, без всякой неловкости, шагнула ко мне навстречу. Подала мне обе руки. Поцеловала меня в щёку.

Алексей Алексеевич сделал церемонный жест. Указал нам на два кресла. Сам сел напротив, в высокое. Он смотрел нам прямо в лицо.

И начал:

— Госпожа Суслова. Господин Голубев. Я нынче пригласил вас по одному делу. Я в моём с вами первом по этому делу разговоре был, признаюсь, и косен, и невнимателен. Я не могу нынче отказать самому себе в признании, что я тогда поступил несправедливо. И — что я нынче, при тех новых, отчасти моих собственных и личных, обстоятельствах, мне открывшихся, прошу у вас этот мой собственный отказ простить. Я нынче, госпожа Суслова, в моём звании губернатора Нижегородской губернии, с согласия земского собрания, на которое у меня нынче лежит на отдельной бумаге неподписанная резолюция, — даю своё разрешение и обещаю всемерное губернское содействие на устроение в нашем Нижнем Новгороде, при участии нашего же земства и в виде отдельного учреждения, специализированной женской лечебницы — каковую, вы предлагали. С полным финансированием первоначальным от казны, с продолжительным финансированием. Утверждение, я обещаю вам, я подпишу нынче же, по нашему разговору, и нынче же передам в земское собрание.

Я не сразу выговорила.

Я слышала только, как у меня в моих собственных ушах медленно, точно издалека, начал нарастать беспричинный гул. Похожий на тот, какой бывает у человека, на которого только что обвалилось всё на свете, и который ещё не сообразил, что обвалилось.

— Алексей Алексеевич, — выговорила я наконец, — Алексей Алексеевич. Это… это очень большое решение. Это… я не нахожу слов.

— Не находите — и не надо. — Он улыбнулся уголком рта. — Госпожа Суслова, я-то нахожу. Я нынче, в самой простоте, перед лицом моего собственного дитяти, перед лицом её матушки и перед самим собою признаю одну простейшую вещь. Дело это, которое вы у нас предлагали, оно и без меня бы у вас в Нижнем рано или поздно сложилось. Я в этом вполне убедился. И я нынче полагаю — лучше сей же час подпишу с вами, и буду иметь честь видеть вашу больницу при моём же губернаторстве, и при моей же подписи, — нежели через два или через три года это сделает мой преемник.

Помолчал. Потом — встал. И, протянув руку через стол, сам пожал руку сперва Александру Ефимовичу, а затем — мне. Просто. Без церемонии. Как пожимают руку коллеге.

— Поздравляю, госпожа Суслова.

Когда мы наконец, во втором часу после захода солнца, вышли с Александром Ефимовичем из губернаторского дома, и спустились по мраморной лестнице, и оказались на тротуаре под уже сошедшими над Кремлём ровными мартовскими звёздами, и пошли по Большой Покровской просто пешком, я только смогла, обернувшись, выговорить едва слышно:

— Я… я не верю, Александр. Я не верю.

— И я не верю. Но скоро поверим. И увидим воочию.

— Александр. — Я остановилась. Подняла на него глаза. — Это всё — ты. Без тебя я бы… я бы… без тебя у меня бы ничего не получилось, Александр.

Он остановился тоже. Положил обе свои ладони мне на плечи.

— Надежда, — выговорил тихо. — Это всё одна ты. Это всё то, что у тебя есть в тебе. Что у тебя в твоей голове, в твоих руках, в твоей душе. Я только… я только теперь сделаю одну вещь, которую — я больше не могу не сделать. Прошу тебя — выслушай меня. Только выслушай. Надежда. — Он сделал паузу, но не убирал ладоней с моих плеч. — Я тебя люблю. Слышишь? Я тебя люблю давно. Я тебя люблю с цюрихских моих лет, с того моего первого взгляда на тебя. И я тебя… я тебя люблю — и впредь, и до конца моих дней. Я не умею иначе...

— Александр...

— Не перебивай, Надежда. Дай мне досказать. Я… я тебе предложу одну вещь. Я знаю, что я тебя могу не интересовать так, как ты меня интересуешь меня. Я знаю и ничего не требую. Я только спрошу. Согласишься ли ты — стать моею женою? Знаю, что прошу немало. Знаю — что от тебя ответ может быть и «нет». Но и в этом «нет» — я останусь рядом с тобой. Я никуда отсюда не уйду. Я выпишу из Цюриха мою матушку, мою сестру. Я останусь здесь с тобой — твоею тенью. Я не буду тебе мешать. Буду рядом, при любом твоём ответе. Только… только если бы ты сказала «да», у меня — была бы лучшая в моей жизни минута.

Он замолчал.

Я стояла перед ним, смотрела ему прямо в глаза, и понимала. Понимала с такою отчётливостью, с какою редко что вообще поймёшь.

Это — третья. Это — третья моя у меня в этой жизни любовь. Не похожая ни на огонь Фёдора Михайловича, ни на тонкий, нежный мой сон с Фридрихом. Это — другая. Это — настоящая.

Это любовь к человеку, который мне подаёт зажимы. Который держит мою руку. Который, услышав от меня моё самое страшное, мой самый тяжёлый секрет, отвечает мне «Господь может всё». Который ровно, без шума, без надрыва, без напыщенности, без угроз самоубийством, без обещаний пойти за мной в ад, — приходит ко мне домой и стоит на нижней ступени моего крыльца, и кладёт мне в ладонь свой белый платок.

Это любовь к человеку. Не к гению. Не к таланту. Не к страсти. К человеку. К моей второй половине души.

— Александр Ефимович, — выговорила я. — Голубчик. Сашенька. Сашенька. Сашенька...

И вдруг кинулась к нему, обхватила его за шею, прижалась лбом к его подбородку, и плакала — не от боли, не от усталости, а просто потому, что я наконец могла. И я слышала, как у него над моим виском билось его сердце.

Он обнял меня в ответ. Наклонился, медленно, не торопясь, и поцеловал меня.