Они задавали вопросы ещё с полчаса. Вагнер спросил о методике вивисекции — я ответила подробно, не опуская деталей. Кох поинтересовался, не противоречит ли моя работа трудам профессора Людвига, — я ответила, что дополняет, и привела точные цитаты. Каждый раз я чувствовала их взгляды: тяжёлые, оценивающие, полные скрытого недоверия.

Наконец Мюллер откинулся на спинку стула и произнёс последний вопрос, от которого, я понимала, зависело всё:

— И всё же, Fräulein Suslova, скажите нам прямо: если ваша гипотеза верна, то почему же до сих пор ни один из европейских физиологов не заметил этого «автономного центра»? Не слишком ли смело вы, молодая особа, претендуете на открытие, которое ускользнуло от умов куда более зрелых?

Вопрос повис в воздухе, как острый нож. Я молчала секунду. Я знала ответ. Знала лучше, чем любой из них.

— Потому, господин профессор, — произнесла спокойно, чётко, без единой запинки, — что до сих пор никто не ставил опытов именно так, как поставила их я. Наука движется не только зрелыми умами, но и дерзостью тех, кто не боится посмотреть на привычное под новым углом. Я не претендую на открытие — я лишь предлагаю наблюдение. Пусть коллеги проверят его. Если я ошибаюсь — пусть меня поправят. Но если я права… тогда это будет шаг вперёд для всей физиологии.

Тишина.

Они молчали. Долго. Мюллер переглянулся с Вагнером. Кох что-то быстро записал в блокнот. Секретарь замер с пером в руке.

Потом Мюллер медленно сложил руки на столе и произнёс — многозначительно, с лёгкой гримасой недовольства, от которой у меня внутри всё оборвалось:

— Ну что ж, Fräulein Suslova… Я думаю, здесь уже всё ясно и больше спрашивать нечего.

Сердце моё рухнуло куда-то вниз. Руки, сжимавшие листы доклада, мелко задрожали. Я почувствовала, как краска схлынула с лица, как в ушах зазвенело.

«Всё. Конец. Не приняли...»

Но продолжала стоять прямо, не позволяя коленям подогнуться, хотя внутри меня уже разверзлась пропасть.

Через пять минут я вышла из дверей аудитории.

Снег за окном коридора уже не падал — он лежал толстым, искрящимся покрывалом, отражая бледный зимний свет. А в коридоре ждали они. Софьюшка — первая, с широко распахнутыми глазами, вся в волнении. Рядом — Александр Ефимович Голубев, бледный, как полотно, сжимавший в руках свою неизменную папку. Чуть поодаль — ещё двое русских студентов. Все смотрели на меня так, будто я только что побывала из преисподней.

— Надин! — Софья бросилась ко мне первой, хватая за руки. — Ну что? Ну как?! Говори же!

— Надежда Прокофьевна… — Голубев шагнул ближе, голос его дрожал. — Мы тут все… ждали…

Я открыла рот — и не смогла произнести ни звука. Горло сжалось. Слёзы — не от горя, а от того невыносимого, что накопилось за эти дни, — подступили к глазам. Я стояла, бледная, с трясущимися руками, и только смотрела на них, не в силах выдавить ни слова.

— Надежда… — тихо, почти умоляюще, повторил Голубев.

Я вдохнула — глубоко, с дрожью — и наконец выговорила, с трудом:

— Я… сдала. Я получу диплом.

В следующий миг меня обняли сразу со всех сторон. Софьюшка заплакала от радости, прижимаясь ко мне щекой. Голубев смеялся. Студенты кричали «Браво!» и «Ура русской студентке!», и голоса их эхом разносились по коридору университета.

— Надин, милая! Я знала! Я знала! — Софья отстранилась, вытирая слёзы, и вдруг сунула мне в руку запечатанный конверт. — Вот, только что принесли. От Полины.

Я взяла письмо дрожащими пальцами. Сердце всё ещё колотилось. Отойдя чуть в сторону, к высокому окну, где снег за стеклом искрился под лучами робкого солнца, я сломала сургучную печать и развернула лист тонкой, чуть пожелтевшей бумаги.

«Дорогая моя Наденька,

Как поживаешь, голубушка? Как твоё здоровье, как учёба? Я вся извелась, молясь за тебя каждый вечер. Знаю, что экзамены твои на носу, и сердце моё сжимается от тревоги. Немедленно телеграфируй мне, как только получишь результаты, — не медли ни минуты, сестрица моя милая!

Здесь, в Петербурге, всё по-прежнему: снег, морозы, но и надежда на лучшее. Я очень хочу, чтобы ты скорее вернулась. Уверена, что уже совсем скоро мы увидимся. Хочу познакомить тебя с одним необычайным человеком — настоящим гением, каких мало на свете. Не стану пока раскрывать его имя, но уверена, что это знакомство не оставит тебя равнодушной. Ох, как я переживаю за тебя, дорогая сестричка! Пусть всё у тебя будет хорошо, пусть Господь хранит тебя.

Молюсь за тебя усердно. Приезжай скорее, моя радость.

Твоя любящая сестра Аполлинария»

Я перечитала строки дважды. Почерк Полины был стремительный, чуть неровный, полный страстной энергии, которую всегда излучала моя сестра. Сложив письмо, я подняла глаза — и почувствовала на себе чей-то взгляд. Тяжёлый, внимательный, полный вопросов, которые он ещё не успел задать.

Фридрих Эрисман стоял в конце коридора, у самой лестницы. Он смотрел на меня так, будто весь мир вокруг исчез, и остались только мы двое. Медленно, не отводя глаз, он сделал шаг навстречу.

————

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба!

Арина Теплова

"Идеальная бабушка. Первый земский врач"

https:// /shrt/c39e

Я стояла у высокого окна коридора, ещё не остыв от торжества экзамена, и сердце моё билось так, будто только что выдержало не устный опрос, а настоящую осаду. Снег за стеклом искрился под робким зимним солнцем, а в груди у меня, напротив, бушевала целая буря чувств, противоречивых и острых, как лезвия скальпеля. Мне и хотелось, чтобы Фридрих подошёл, и не хотелось — до дрожи в пальцах, сжимавших письмо Полины. Я чувствовала между нами ту невидимую нить, которую не могла ни разорвать, ни полностью отрицать: где-то в глубине души, в самых потаённых её уголках, ещё теплились воспоминания и привязанность моей предшественницы, Надежды Прокофьевны Сусловой, той, чьё тело теперь стало моим. Она любила его — искренне, по-юношески пылко, — и эта любовь, словно эхо далёкого колокола, отдавалась во мне тихим, но настойчивым звоном. Однако я, женщина из другого века, знавшая наперёд, как сложится их общая судьба, понимала: он не принесёт ей счастья. Не в этом браке, не в этой жизни, где страсть быстро обернётся горечью, а долг врача — вечной тенью. Я должна была уберечь дарованную мне вторую жизнь, не позволить ей раствориться в чужих иллюзиях. И всё же оттолкнуть его совсем, вот так, сразу, я уже не могла.

Фридрих приблизился медленно, неслышно ступая по навощённому паркету, и остановился в двух шагах, глядя на меня с той самой теплотой, от которой у меня перехватывало дыхание. Лицо его, красивое и благородное, даже в усталости сохраняло ту внутреннюю строгость, что всегда отличала его от прочих. Глаза — ясные, серо-голубые — светились неподдельной радостью за меня.

— Правильно ли я понимаю, Надежда, — произнёс он тихо, но твёрдо, с лёгким швейцарским акцентом, который всегда придавал его речи особую музыкальность, — что всё прошло успешно? Вы... ты... получила диплом?

Я подняла на него взгляд, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и ответила, чувствуя, как каждое слово ложится на сердце тяжёлым, но необходимым грузом:

— Да, Фридрих, всё прошло успешно. Я вскоре покину Цюрих, как только получу все документы. Сразу же отправлюсь на родину. Мой долг меня зовёт.

Он кивнул, не отводя глаз, и в этом кивке было столько понимания, столько тихой грусти, что у меня внутри всё сжалось. Он всегда понимал меня лучше, чем я сама порой понимала себя в этом новом теле.

— Я рад за тебя, — сказал он просто, и голос его прозвучал искренне, без тени упрёка. — Желаю тебе удачи во всём, что ты задумала. Россия... она ждёт таких, как ты.

Я поблагодарила его, склонив голову в лёгком поклоне, и он, помедлив мгновение, добавил, чуть понизив голос, будто доверяя мне тайну:

— Я надеюсь, наши пути вскоре снова пересекутся. Ведь я тоже собираюсь в Россию. Я надеюсь, ты не откажешь мне во встрече, Надежда.