Я замолчала. Хотелось сказать ему многое — и я знала, чего сказать никогда не смогу.

Я не могла сказать ему, что мне допуск выдали в чужую жизнь, в чужую эмоху, в чужжом теле, второй шанс. Не могла сказать, что у меня внутри сейчас стучит, как заведённое: «Это я. Это я во всём виновата. Это я очутилась в чужом теле, в чужом имени, в чужой судьбе — и только порчу её. Без меня бы у настоящей Сусловой всё получилось. А я только всё переломала».

Я не могла сказать этого вслух. Но я могла, не выдавая себя, выговорить — что-то, что было близко к этому. И я выговорила:

— Знаете, у меня бывает такое чувство, Фёдор Михайлович… Чувство, будто я не на своём месте. И не в своё время. Будто я здесь, в этом мире, чужая. Самозванка. Будто кто-то по ошибке посадил меня в это кресло, а настоящая хозяйка вот-вот вернётся и попросит меня выйти.

Он поднял на меня глаза. Долго смотрел.

— Ах, Наденька, — сказал он наконец тихо. — Да полноте. Что же вы. Я вам один секрет скажу, голубушка моя. Один маленький секрет, который, может, не очень меня украсит, — но я ведь и не за украшением. Слушайте.

Он наклонился ко мне через столик.

— Со всеми по-настоящему даровитыми людьми, — выговорил он почти шёпотом, — обыкновенно так и бывает. Вот именно так — самозванцами они себя и чувствуют. Понимаете? Не от мира сего. Что вот-вот их раскроют, выведут на чистую воду, скажут: «а ты-то что тут делаешь, любезный? а ну-ка пошёл вон». Со всеми, со всеми, кого я знал. Я ведь много кого знал. И не было среди них, среди настоящих, ни одного, кто бы не страдал от этой самой пакостной мысли — что он, дескать, не на своём месте сидит.

— А вы? — спросила я тихо. — Вы тоже когда-то так чувствовали?

Он усмехнулся. Усмехнулся даже как-то весело, как, помнится, не усмехался уже давно.

— Я-то? — переспросил. — Я-то, Надюша, ещё как чувствовал. Ещё как. И, признаться, бывает, и сейчас вот чувствую, нет-нет да и накатит. Возьмёшь, бывало, газету, прочтёшь, что про тебя пишет какой-нибудь рецензент, — и сидишь после, и думаешь: «а ведь верно, ведь нет у меня никакого таланта, нет, и не было, всё одни смутные мечтанья, всё пустое».

Я невольно улыбнулась.

— Так что же, и вам это знакомо?

— Знакомо, — кивнул он серьёзно. — И ещё как знакомо. Только знаете, Наденька, это, я вам скажу, страшный грех — так про самого себя думать. Страшный. Потому как мы ведь о себе судим — а Бог судит. И тут уж не наше с вами дело лезть в Его расчёты. Он ведь нас не просто так сюда посылает. У каждого, у каждого есть своя — пусть невидная, пусть малая, — а своя миссия. И у вас она есть. Я в это верю. И вы, я знаю, в это верите.

— А почему же, — выговорила я и почувствовала, как защипало под веками, — почему же у меня тогда ничего не получается, Фёдор Михайлович? Если у меня и впрямь есть миссия — где же она? Я её не вижу.

— Значит, ещё не время, — отвечал он спокойно. — Значит, надо ещё подождать. У Бога ведь свои часы. У Него минута — тысяча лет, а тысяча лет — минута. Что нам кажется концом — у Него только запятая. Не торопитесь, Наденька. Всё будет. И вы своё дело найдёте, и оно вам сдастся. Только надо подождать.

—————

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ ДЕЙСТВУЕТ СКИДКА НА КНИГУ!!!

Екатерина Евгеньева, Ирина Колка

"Леди Лекарь. Яд в твоей крови"

https:// /shrt/1zn0

Я молчала. Смотрела в чашку. Смотрела на коричневую плёночку на поверхности крепкого чая. И в эту минуту мне страшно, страшно захотелось разрыдаться у него на плече — выпустить из себя всё, всю эту накопившуюся горечь, как выпускают воду из раздутого пузыря.

Не разрыдалась.

Сказала только — глухо, в чашку:

— Может, мне тогда лучше уехать, Фёдор Михайлович?

— Что? Уехать? — переспросил он. — Куда уехать?

— Из России.

Он помолчал. Я подняла глаза — и увидала на лице его то самое выражение оторопелого, детского испуга, которое бывает у людей, когда им вдруг говорят что-то такое, чего они никак не ожидали услышать.

— Как — уехать, Надя? — выговорил он. — Разве вы решитесь… на такое решитесь? Уехать?

— Я ведь уже уезжала, Фёдор Михайлович. Я ведь училась не в России. И знаете, многие так — и учёные, и литераторы наши. И вы сами, вы же ездили…

— Я ездил, — кивнул он быстро. — Да, ездил. И ничего против поездок не имею. Знаете, повидать мир, повидать свет — это правильно, это очень даже полезно, для души. Но вы… вы ведь не про поездку, Наденька. Вы ведь про уехать. Совсем уехать. Насовсем.

— Я не вижу другого выхода, — выдохнула обречённо. — Я не знаю, что мне делать. Подскажите мне вы, Фёдор Михайлович. Подскажите. Я, ей-богу, не знаю.

Он опустил глаза. Долго молчал. Я видела только его склонённую голову — седеющие волосы у виска, линию подстриженной бороды, тяжело опущенные плечи под мятым жилетом.

— Ох, Наденька, — выговорил наконец. — Голубушка моя. Если б я только мог вам подсказать… со всею твёрдостью, со всею ответственностью. Я бы — поверьте мне — я бы вам всё, всё рассказал, как на духу. Как Богу самому исповедуются. Уж поверьте. Но я, я и сам, голубчик мой, ничего не знаю. Ровным счётом ничего. Я только и могу сказать вам одно — что я в вас верю. Слышите? Верю. Верю, что у вас всё получится. Что вы непременно своего добьётесь. Когда — не знаю. А что добьётесь — это знаю.

Он глянул на меня прямо. И я улыбнулась — слабо, благодарно — и ничего не сказала. Потому что и говорить уже было нечего.

И тогда, за этой долгой, изнурительной паузой, мой взгляд снова — должно быть, ища, на чём бы отдохнуть от его глаз, — пополз по комнате. И снова, как и в первую минуту, зацепилась взглядом за беспорядок. За скомканные бумажки, разбросанные повсюду.

— Фёдор Михайлович, — сказала тихонько, — а что вы тут делали?

Он вздрогнул. Поглядел туда же, куда смотрела я. И болезненно поморщился — как морщатся от внезапно увиденной собственной непригожести в зеркале.

— Я… — выговорил с заминкою, — я пытался писать, Наденька. Да. Пытался. Пытался писать свой роман. Помните, мы с вами говорили — «Преступление и наказание»? Вот его, его и пытался. Мне его надо закончить, Наденька. Надо. И поскорее.

— Поскорее? — переспросила я. — Что же так?

— Видите ли, голубушка, — начал он, и я заметила, как при первом же звуке у него возле виска дрогнула жилка, — есть у нас такой господин Стелловский. Не имели чести знать?

— Не имела, Фёдор Михайлович.

— И не имейте, и не имейте. Удовольствие, прямо вам скажу, сомнительное. Делец. Купец. Из тех, что на чужой нужде, как на хлебе с маслом, отъедаются. Прежде, я слыхал, нотами промышлял — скупал у композиторов задёшево, перепродавал втридорога. Ну да Бог с ним, не о нём речь.

— И вы с ним ведёте дела?

— А куда же я денусь, голубушка моя. Дела у нас давнишние, я ведь у него прежде печатался. И всё с того и пошло. Видите ли, нынче оказался я в самом, что называется, тупиковом положении. Долги. И мои, и Михаила Михайловича по журналу. И похороны вот эти. И Павлушу подымать. Со всех сторон жмут, понимаете ли вы меня, а отбиться нечем. Я и пошёл к нему. Признаться, через себя пошёл — потому что человека этого, как уже имел случай заметить, недолюбливаю до тошноты. Только идти больше было совершенно не к кому.

— И что же он?

— А он, Наденька, сидит, понимаете, за своим письменным столом — толстый, гладкий, бородатый, в шёлковом халате, как разнежившийся кот, — и этак, знаете, поверх очков смотрит. «А что же, Фёдор Михайлович, — говорит, — я бы вам, разумеется, рад был помочь. И аванс бы вам уплатить, и в долю даже вошёл бы. Только ведь вы, простите великодушно, в прошлый раз меня крепко подвели. Я вам, помните, деньги вперёд выложил, под рукопись, а вы её мне сколько маринили? Полгода? Восемь месяцев? И уж я вас, грешным делом, и упрашивал, и торопил, а у вас всё — то болен, то идея переменилась, то ещё чего. И вот теперь, говорит, доверия, простите, к вам у меня нет. Слишком вы, Фёдор Михайлович, медленно работаете. Слишком долго. А я, изволите видеть, не богадельня. Я, изволите видеть, оборот деньгам должен давать».