Я боялась. Чего именно — не знала. Быть может, того, что это мгновение окажется слишком значительным. Слишком настоящим. Но сделать я уже ничего не успела.

Он сам подошёл к нам.

— Апполинария Прокофьевна, — произнёс он, слегка склонив голову, и в голосе его прозвучала та самая мягкая учтивость, которая отличает человека не только образованного, но и глубоко внимательного к другим. — Не окажете ли вы мне любезность представить вашу спутницу?

Поля вспыхнула от радости.

— Разумеется, Фёдор Михайлович, — поспешно ответила она. — Я как раз собиралась это сделать. Позвольте… это моя младшая сестра — Надежда Прокофьевна Суслова. Будущий врач, между прочим.

Я протянула руку. И в ту же секунду, когда его пальцы коснулись моих, что-то во мне — оборвалось. Или, быть может, напротив — впервые обрело завершённость. Я подняла глаза. И встретилась с его взглядом. И в этом взгляде было столько — понимания, внимания, какой-то тихой, глубокой сосредоточенности, — что я вдруг ясно, с пугающей ясностью осознала: я пропала. Совершенно. И бесповоротно.

————

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба!

Властелина Богатова

"Случай особой тяжести. Доктор для женоненавистника"

https:// /shrt/KJye

Я постаралась придать лицу своему обычную невозмутимость, однако внутреннее смятение, подобно лёгкому жару после болезни, не желало утихать.

Достоевский же, между тем, стоял передо мною, чуть наклонив голову, и в глазах его, ясных, живых, горело то особенное выражение, которое, как мне уже начинало казаться, было свойственно ему одному — смесь проницательности, страсти и какой-то почти болезненной искренности.

— Позвольте сказать вам, — произнёс он, — что женщина-врач… это, сударыня, едва ли не самое чудесное, что только возможно выдумать в нашем мире. Нет, не выдумать — даровано! Благословенно свыше.

Я невольно опустила глаза.

— Вы преувеличиваете, Фёдор Михайлович, — пробормотала я. — Право, я ещё не имею никакого основания принимать столь высокие слова на свой счёт. Я лишь… лишь окончила учёбу. В сущности, даже не врач ещё — не имею дозволения практиковать здесь, в России…

— Тем более! — с живостью перебил Достоевский. — Тем более! Вы стоите в самом начале пути — и уже несёте в себе это… — он замялся, словно подыскивая нужно слово, — это пламя. Да, именно пламя. Я вижу его в Вас, Надежда Профьевна. Вы целиком пронизаны им. Не скромничайте, не стоит. Так ведь и есть.

Я подняла на него взгляд — и тут же отвела, не в силах выдержать того напряжения, которое возникло между нами.

— Благодарю за лестную похвалу. Пусть и незаслуженную...

— Никакой лести! — горячу заверил Фёдор Михайлович. — Совсем никакой! Абсолютно! Можете не сомневаться — исключительно чистейшая правда. Позвольте узнать, где вы проходили обучение?

— Я училась в Цюрихе, но, признаться, очень надеюсь… мне бы хотелось, чтобы именно здесь, в России, мои знания могли принести наибольшую пользу.

— И принесут! — твёрдо заявил он. — Не сомневаюсь ни на мгновение. В ваших глазах… — он чуть улыбнулся, — есть то, чего не подделаешь. Страсть, сударыня. Живая, деятельная. Вы горите — и не для себя, а для других. Это редчайшее качество.

Я слушала его — и в то же время почти не слышала.

«Да, — подумала я, — мои глаза действительно горят…»

Но вовсе не от одних лишь благих устремлений.

Я поймала себя на том, что смотрю на него слишком долго, слишком пристально — и поспешно отвернулась, чувствуя, как в груди поднимается какое-то странное, неуместное чувство, от которого хотелось и бежать, и остаться одновременно.

Именно в эту минуту, как бы нарочно, раздался голос Полины:

— Позвольте на мгновение похитить у вас мою сестру, — произнесла она с мягкой, но вполне определённой настойчивостью. — Мне бы хотелось представить Надежду ещё одному человеку.

Я вздрогнула, словно меня разбудили.

Фёдор Михайлович слегка поклонился.

— Разумеется, — сказал он, — не смею удерживать.

— Благодарю вас… — тихо ответила я. — Приятно было познакомиться.

— И мне, сударыня. И мне.

Я протянула руку, будто во сне. Достоевский коснулся тыльной стороны моей ладони губами, а уже в следующее мгновение Полина требовательно потянула меня за локоть и повела в сторону.

— Пойдём, Надя, — шепнула она, — тебе непременно следует с ним познакомиться.

— С кем? — спросила я, ещё не вполне придя в себя.

— С хозяином дома. С Лаврецким. Он может оказаться тебе куда полезнее всех этих восторгов.

Мы прошли несколько шагов, и вскоре перед нами предстал высокий, сдержанный господин лет, должно быть, сорока, с лицом спокойным и чуть усталым, но в то же время исполненным той особой уверенности, которая неизбежно выдаёт человека, привыкшего распоряжаться не только своим временем, но и чужими судьбами.

— Позвольте представить вам, Вениамин Адольфович, — начала Полина с лёгкой улыбкой, — мою сестру, Надежду Прокофьевну. Она недавно возвратилась из-за границы и… — тут она слегка подчеркнула слова, — имеет к вам небольшое, но весьма важное дело.

Господин Лаврецкий поклонился.

— Весьма рад знакомству, сударыня.

— И я, Вениамин Адольфович, — ответила я, стараясь держаться спокойно.

Полина, между тем, продолжала:

— Надя окончила медицинский факультет в Цюрихе, и теперь ей необходимо подтвердить диплом здесь, в России. Вы, как человек… — она сделала едва заметную паузу, — обладающий связями, могли бы, возможно, подсказать, к кому обратиться.

Лаврецкий взглянул на меня внимательнее.

— Вот как, — произнёс он медленно. — Женщина-врач… Может, в Швейцарии это и норма, но, знаете ли в Петербурге подобные вольности терпят с трудом.

— Именно потому и нуждаюсь в содействии, — ответила я, чувствуя, как вновь собираюсь с духом.

Он слегка кивнул, словно принимая не столько мои слова, сколько само моё присутствие.

— Разумеется, — сказал Лаврецкий наконец. — Я постараюсь свести вас с людьми, от которых зависит подобное решение. Однако… — он чуть прищурился, — должен предупредить: это потребует времени и известной сноровки.

— Я готова к этому. В полной мере.

— Не сомневаюсь. И, признаюсь, — тут в голосе его появилась едва уловимая ирония, — ради Аполлинарии Прокофьевны я готов приложить все усилия. Думаю, многие бы пошли на подобные… жертвы.

Он посмотрел на Полину. Та ответила ему лёгкой, почти неуловимой улыбкой — сдержанной, но наполненной каким-то скрытым смыслом, которого я не могла тогда до конца понять.

———

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба!

Елена Ромова

"Изгнанница. Без права врачевать"

https:// /shrt/fY3y

Мы вышли из дома Лаврецкого уже довольно поздно, когда зимний Петербург окончательно погрузился в густые синие сумерки. Морозец пощипывал щёки, но после душного, наполненного табачным дымом и жаркими спорами салона воздух казался живительным, даже целебным. Полина, раскрасневшаяся от вина и возбуждения, предложила пройтись пешком.

— Пойдём, Наденька, — сказала она, беря меня под руку с простодушной, девической порывистостью. — Ночь хороша, а до дома недалеко. Заодно и поболтаем по душам, без посторонних ушей.

Я не возражала. После всего пережитого за вечер — после взглядов, намёков, после этого странного, обжигающего внимания Фёдора Михайловича — мне самой хотелось движения, свежего воздуха и возможности хоть немного привести в порядок мысли, которые кружились, точно снежинки в вихре.

Мы шли по заснеженной улице, и снег тихо поскрипывал под нашими ногами. Полина говорила без умолку, голос её звенел весело и беспечно, как будто сегодняшний вечер был всего лишь приятным развлечением.

— Ну, признайся, сестрица, — смеялась она, слегка сжимая мой локоть, — понравилось тебе? Эти люди, эти разговоры… Петербург — он такой, всегда бурлит, всегда кипит. А ты сегодня держалась молодцом. Даже Лаврецкий, кажется, был впечатлён. Он непременно что-нибудь придумает, вот увидишь. У него связи в нужных кругах, и если он пообещал похлопотать о твоей протекции — значит, похлопочет. Для него это дело чести.