И иногда также вспоминала Фридриха. Спокойно. С благодарностью. С тою благодарностью, какой мы обыкновенно одариваем людей, которые когда-то умели хорошо к нам относиться, и которым нам теперь нечем заплатить за это иначе, как теплою отстранённою памятью. Я не злилась на него. Я не жалела о моём ему отказе. Я даже, ежели быть с собою совсем уж до конца честной, иногда улыбалась, представляя себе его сейчас, должно быть, на каком-нибудь его министерском совещании.

Оба этих мужчины оставили во мне то особенное послевкусие, какое оставляют люди, которые тебе когда-то на самом деле что-то значили, и которые после этого ушли. Это не была боль. Это не было томление. Это был оттенок чего-то такого, чему я не могу подобрать иного слова, кроме «свет». Светлая грусть. Они оба у меня были. Они оба ушли.

И в личное счастье я по-прежнему не верила.

Но верила я теперь в моё дело. В мою больницу. В мою мечту.

И эта моя вера оказалась более сильною, нежели всякие другие веры. Сильнее любви. Сильнее тоски. Сильнее одиночества. Я была счастлива даже. По-своему. Своим собственным счастьем, которое вряд ли кто-то поймёт.

К концу первого моего нижегородского полугодия я составила (с помощью моего же добровольного помощника, доктора Иваницкого) первую полную бумагу. Её черновик я переписывала пять раз, и пять раз тащила к Иваницкому, и пять раз он мне её корректировал.

Бумага наша получилась внушительная. Подсчёт нижегородских роженических смертей за пять последних годов — отдельным приложением. Сравнение со столичною статистикой — отдельным приложением. Перечень предполагаемых отделений — отдельным. Список потребного штата с жалованьями — отдельным. Подсчёт первоначального капитала на устройство и подсчёт текущих расходов в годовом исчислении — отдельным, и тут мы с Иваницким вышли не на огромное, всего-то на двенадцать тысяч рублей, что для крупной нижегородской земской казны и для здешнего купечества с его миллионными ярмарочными оборотами было сущей мелочью. И, поверх всего этого, наша записка о существе дела, в которой мы с прямотою написали, что женщины умирают там, где не должны были бы умирать, и что нынешние наши средства этого не поправят.

Бумагу мы подали в губернское земство.

Через два с половиной месяца получила первый ответ. Ответ был такой: «По тщательном рассмотрении предлагаемого учреждения земское собрание не нашло возможным выделить средства в нынешнем годовом исчислении и предлагает соискательнице обратиться с прошением в следующем годовом исчислении, с предварительным изысканием иных, помимо казённого, источников финансирования».

Я перечитала. Иваницкий перечитал. Башарин перечитал.

— Ну вот, — выговорил Башарин, и я в первый раз увидала, как у него под его широкою купеческою бородою колышется усмешка. — Это, Надежда Прокофьевна, у них первый ответ. У них всегда первый — такой. Это они, видите ли, нас на терпение испытывают. И на то, отступим ли мы. Не отступайте.

И я не отступила.

Подала ещё одно прошение — на этот раз с поправкою: согласна на половинное казённое финансирование, при условии, что вторая половина будет собрана по подписке среди городского купечества. Я начала ходить — Боже, как мне в первое время было неловко ходить! — от дома дому. К Бугровым (приняли, послушали, выписали двести рублей — для семьи Бугровых это была сущая копейка, но и от этого мне было приятно). К Башкировым (приняли, послушали, отказали с любезностью). К Рукавишниковым (вообще не приняли; вышел приказчик с пенснэ, сказал: господа-с занятые). К Бабушкиным. К Дегтярёвым. К Усачёвым. К Сергачёвым.

К концу второго захода у меня в чёрной кожаной сумке набралось подписей на полторы тысячи рублей и под подпиской лежало двадцать одна купеческая фамилия из тридцати восьми, к которым я постучалась.

С этими полтора тысячами я снова подала. Через полтора месяца — снова отказ. Сначала вежливый, а потом, не помню, через сколько недель, в коридоре земской управы один из их секретарей мне в спину обронил: „У-устают они на вас, голубушка, у-устают. Не лезли бы вы туда“.

С Иваницким мы по этому поводу пили вечером чай у меня в доме.

— Надежда Прокофьевна, не печальтесь. Это у нас в Нижнем не быстро. Это — годами. Не торопите вы себя.

Я кивала.

А внутри у меня, говоря по совести, медленно подымалось другое. Что я не могу долго ждать. Женщины умирают, хотя могли бы выжить.

В одну из неудачных недель — я к тому времени потеряла четвёртое прошение, четвёртое! и уже сама не знала, что ещё в нём поправить, потому что мне нечем уже было поправить, — принесли мне с почты толстенький, бумагою плотной запечатанный конверт. Конверт пришёл из Цюриха.

«Голубушка моя, Надежда Прокофьевна, — писал Александр Ефимович. — Знали бы вы, как я не нахожу себе нынче место. Знали бы вы, как я в эти декабрьские дни (а здесь у нас уже стало холодно, и снег, и горы белые, и лезть в горы по-настоящему опасно) — как я в эти дни тоскую по тому, чтобы вырваться к вам. Я бы и вырвался. Я бы и сел нынче же в поезд и поехал бы через Берлин, через Варшаву, через Москву в ваш Нижний. Только — поверьте мне, голубушка, на слово, — нынче этого никак нельзя. Явошёл в самый последний свой раундмоейзащиты, и Грисингер мне велел, и мать моя с моею младшей сестрою у меня тут на руках, и доктор Грисингер ставит уже свой собственный экзамен — он мне нынче поручил замещать его в клинике, и я, отказавшись, его подведу. Это всё — пройдёт. Это всё — кратковременно.

Номне больно, мне очень больно от того, что я читаю из ваших последних писем. Не понимаю, как с вами там может это происходить — но я понимаю, что это происходит. Не знаю, что я могу сделать на таком разделяющем нас расстоянии. Аркадию Львовичу я писал. Аркадий Львович мне в свою очередь отвечал, что он сделает всё, что может, но что в Нижнем Новгороде у него связей значительно меньше, нежели в Петербурге. У него там, как у него выходит, лишь одно отдалённое знакомство с губернатором, и не сразу будет к нему путь. Он попробует.

А пока пишите мне больше. Знаю, что у вас нет на это никакой охоты, но прошу вас, прошу вас изо всех моих сил. Я тут читаю каждую вашу строку по три раза. Не за тем, чтобы что-нибудь в ней разглядеть особенное, а просто чтобы дольше оставаться с вами в одной комнате. Я… я не нахожу больше слов, чтоб всё это вам высказать. Я только хочу, чтоб вы знали: я с вами. Не близко. Но я с вами.

Ваш всегда и весь — А. Г.»

Я не сразу подняла глаза от листа.

Это письмо пробуждало во мне что-то, что я и сама в себе уже считала уснувшим. Что-то, чего я боялась. И чего безумно хотела. И чего, конечно, не могла себе позволить

Сложила письмо, убрала в ящик и продолжала свою больничную работу.

Аркадий Львович приехал в Нижний на пять дней раньше своего обещанного срока. Сам приехал, ради меня, прямо из Петербурга. Я и обомлела, и обрадовалась его приезду — и попыталась было его благодарить, а он только отмахнулся, с тою же сдержанною своей улыбкою, какой улыбался у меня в моей петербургской прихожей в первый его приход.

— Надежда Прокофьевна, не благодарите. Я обещал — я приехал. Но пока ничего не сделал. Лишь могу выложить вам обстоятельства, какими вооружён.

По его словам, губернатор Нижегородский, Алексей Алексеевич Одинцов, был с Аркадием Львовичем по службе ещё лет десять или пятнадцать в одном небольшом эпизоде по поручениям министерства, который Аркадий Львович мне даже и пересказывать не стал, — и которым у Одинцова к нему сохранялась некоторая служебная признательность. На неё я и могла рассчитывать. Аркадий Львович написал Одинцову заранее. Получил вежливый ответ. И добился для меня приёма. Не у губернатора лично, а у его супруги, Елизаветы Михайловны, в губернаторском доме, на приёме перед самым Рождеством. И ещё прибавил, что собирается на этом самом приёме, ежели будет случай, перекинуться с самим Одинцовым словом-другим.