— Да полно вам, Фёдор Михайлович, — сказала я, еле слышно, но твёрдо. — Лучше пойдёмте чаю выпьем. А то холодно, замёрзла я.

Он смотрел на меня долгим, полным боли и тоски взглядом, но кивнул.

— Конечно, Наденька. Конечно. Идёмте пить чай. Идёмте.

И мы пошли, его рука нашла мой локоть, мы шли по парку, оставляя следы на снегу — два следа, что пересекались, но никогда не сливались в один.

————

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ ДЕЙСТВУЕТ СКИДКА НА КНИГУ!!!

Властелина Богатова

"Случай особой тяжести. Доктор для женоненавистника"

https:// /shrt/2_sa

Мы сидели в одной из уютных кондитерских неподалёку от парка. Внутри было тепло и пахло свежей выпечкой и крепким чаем. Фёдор Михайлович держал в руке фарфоровую чашку, а я сидела напротив, согревая руки о горячий напиток, стараясь избежать его взгляда, который был слишком видящим, слишком знающим всё о моём состоянии.

— А что, Наденька? — спросил он в продолжение беседы. — Слышно там у вас что-нибудь по вашему диплому? Когда же вам подтвердят его, когда дадут практику?

При этих словах я потупила взгляд, ощутив знакомую тяжесть в груди.

— Господин Лаврецкий хлопочет, — сказала тихо. — Говорит, что очень скоро непременно будет какое-то решение. Надо просто ещё подождать. Но признаться, я сама уже вся извелась.

Фёдор Михайлович наклонился немного ко мне, и голос его прозвучал твёрдо, с той властной убедительностью, которая была ему свойственна:

— Наденька, вы только не отчаивайтесь, только, только не смейте поддаваться унынию. Это же тяжкий грех. Знаете, нельзя, нельзя унывать. У вас всё непременно получится.

Я подняла взгляд и встретила его серьёзное выражение лица. В его глазах было не пустое утешение, а истинная вера в меня, в мои силы.

— Ах, Фёдор Михайлович, спасибо вам большое за поддержку, — сказала я, чувствуя, как голос мой немного дрожит. — Если бы не вы, я не знаю, как бы справилась. Полина тоже меня поддерживает, конечно, да и господин Лаврецкий — он помогает, старается. Но всё же ваша поддержка какая-то особенная...

Слова упали между нами, и я тут же пожалела, что произнесла их так откровенно. Но Фёдор Михайлович только кивнул, словно ничто не удивило его, а, напротив, подтвердило нечто уже известное ему.

— Да, если бы я мог сделать хоть что-нибудь ещё, хоть чем-нибудь помочь, — произнёс он с той жадностью, что сквозила в каждом его движении. — Знаете, я бы постарался. Возможно, у меня тоже найдутся какие-нибудь связи. Я не тот человек, которого можно назвать влиятельным, но, знаете, у меня есть влиятельные друзья.

— Нет, что вы, что вы, — поспешно возразила я, ощутив неловкость от его предложения. — И так обо мне, наверное, пекутся слишком много людей. Мне вообще грех жаловаться. Просто очень уж не терпится начать практику.

Фёдор Михайлович кивнул с сочувствием:

— Понимаю. Я вас очень понимаю, Наденька. Когда руки чешутся до любимого дела. Это ведь и есть настоящее призвание. С призванием, с настоящим призванием по-другому-то и не бывает.

Я решилась переменить тему разговора, чувствуя, что слишком глубоко мы зашли в мой личный мир.

— Лучше уж вы мне расскажите, — произнесла я, стараясь придать голосу лёгкость. — Написали ли вы хоть что-нибудь в своём новом романе? Хоть пару глави?

Фёдор Михайлович слегка смутился и отвернулся, посмотрев куда-то в окно, где вечерние сумерки начинали опускаться на город.

— Ох, порой берусь за него, — признался он, и в голосе его слышалось такое отчаяние. — Начинаю писать, а потом, знаете, меня как будто бесы обуревают. И тут же хочется взяться ещё за другую работу, а потом и за третью. Столько идей у меня в голове...

— Значит, у вас есть и другие идеи? — спросила яь.

— Ах, их слишком много! — ответил он, и на его лице появилось выражение страдания. — У меня столько идей в жизни не было. Иной раз одно предложение целый час вожу. Сосредоточиться никак не могу, слишком много всего...

Я невольно улыбнулась этому признанию:

— Вы так говорите, как будто бы жалуетесь, а чаще же писатели жалуются на отсутствие вдохновения. А вы вот говорите, что у вас слишком много идей.

Фёдор Михайлович посмотрел на меня с убеждённостью:

— Так ведь это ещё хуже, ещё хуже, когда такой шквал. Не знаешь, как с этим справиться. Оно, понимаете, оно же всё от Бога. И всё должно быть излито. А как это всё излить? Ума не приложу, где же столько времени взять.

— Фёдор Михайлович, — засмеялась я. — Другие бы дорого заплатили, чтобы у них случились те же проблемы, что и у вас.

— Ох, Наденька, не смейтесь, — погрозил он мне пальцем. — Не смейтесь. Я ведь правду говорю. Не просто с этим жить, когда так много всего в голове.

— А разве не всегда у вас так было?

Фёдор Михайлович покачал головой:

— Нет, Наденька, не всегда.

— А отчего же сейчас так?

— А вы не догадываетесь? — ответил он вопросм на вопрос.

Я недоумённо пожала плечами:

— Нет, не знаю. Может, лучше вы сами скажите?

Достоевскийь аккуратно взял мою руку — всего лишь за кончики пальцев, едва касаясь, — и произнёс с такой нежностью, которая буквально пронизала мою душу:

— Вы появились. Вы тому виной. Вы. Вы, Наденька, — и есть вина моего вдохновения.

Я смотрела на него, чувствуя, как сердце моё замирает.

— Кажется, мне должно быть очень стыдно, — прошептала я.

— Нет, Надя, нет, — быстро ответил он. — Нечего вам совершенно стыдиться.

— Да как же нечего? Вы ведь страдаете. Мучаетесь. Может, тогда мне перестать с вами общаться, Фёдор Михайлович?

Его лицо вдруг изменилось, и я увидела в его глазах страх.

— Не будьте так жестоки, прошу вас, — произнёс он отчаянно. — Не надо так шутить. Я не переживу, если вас рядом не будет.

Я положила руку поверх его ладони, стараясь смягчить свои слова:

— Ну давайте тогда уж как-нибудь решим вместе эту проблему. Может, снова поделитесь со мной своими планами?

Фёдор Михайлович оживился:

— Непременно поделюсь. Мне от вас скрывать совершенно нечего. Я готов вам рассказывать о своих идеях часами.

— А я готова слушать часами все ваши идеи, — ответила я, и наши взгляды встретились.

Они смотрели друг другу в глаза, и в этот момент он начал рассказывать — о своих идеях, о своих планах, о персонажах, что жили в его голове, о философских вопросах, что его мучили. Я слушала, полностью поглощённая его словами, его видением, той страстью, что горела в его глазах.

И когда он наконец подошёл к концу своего рассказа, он произнёс с новой уверенностью:

— А всё-таки, знаете, я решил прислушаться к вам. Я назову эту вещь «Преступлением и наказанием». Да. Как вы и предложили. Лучшего названия-то не придумать.

При этих словах я почувствовала неловкость, которая растекалась по моему телу, как яд. Ведь на самом деле я не придумывала это название — а просто сказала то, что знала. Эта временная петля, в которую я попала, становилась всё более запутанной и опасной.

— Ну что ж, название есть, это уже половина дела, — попыталась я пошутить, чтобы скрыть свой дискомфорт.

Но Фёдор Михайлович посмотрел на меня совершенно серьёзно:

— Да-да, так ведь и есть. Название — это очень важная часть, очень важная. И я в своё время пытался объяснить это своей супруге. Марии Дмитриевне. Я всё время пытался объяснить это Марии Дмитриевне, а она меня так и не поняла. А вы вот меня с полуслова понимаете.

При упоминании о его жене во мне вспыхнула неловкость, смешанная с чувством вины. Я решила из вежливости спросить:

— А, кстати, как здоровье Марии Дмитриевны?

Фёдор Михайлович махнул рукой с обречённостью:

— Плохо дела, плохо. Доктора говорят… недолго ей осталось.

— Может... есть какие-то варианты, как ей помочь? — спросила я вполголоса.

— Может и есть, — пробормотал Достоевский. — Может и есть, Наденька. Да только… Тут ведь денежный вопрос, он всегда… ужасно… жестоко стоит. Если бы не он, то… совсем иначе жизнь людская бы складывалась. А от денег многое зависит. А я, вы же знаете, я не богат. Нет у меня денег на лучшее лечение. Делаю, что могу, даю, что могу.