Назавтра я не торопилась. Прибрала у себя в комнате. Долго пила кофей. Подождала Полину, но Полина не вышла. И только к одиннадцати я собралась, оделась и тихо, без особенного волнения, отправилась на Казначейскую.

Когда взошла на лестницу, ещё ни о чём не догадывалась.

Поднялась. Постояла у двери. Дёрнула за шнурок.

Привычный звон.

И — тишина.

Подождала. Дёрнула ещё. И ещё. Звонила всё громче, всё нетерпеливее. Никаких шагов. Никаких голосов. Тишина.

И вот тут — впервые за все эти недели — у меня в груди ёкнуло. Не предчувствие — нет, это было сильнее предчувствия, это была физическая, тяжёлая отдача, будто бы кто-то изнутри ударил меня в самое нутро. Я знала Фёдора Михайловича уже достаточно, чтобы понимать: он не уходит без предупреждения. Не уходит, не оставив записочки. И тем паче — не уходит, когда меня ждёт.

Я тронула дверную ручку. Ручка повернулась легко. Дверь была не заперта.

И вот в эту минуту у меня в груди ёкнуло уже не один раз и не два. Сердце моё ушло куда-то очень глубоко, ниже желудка, ниже самого пола, — и оттуда уже билось часто и беззвучно, как птица в подвальном окошке.

Я толкнула дверь. Вошла.

В прихожей было сумрачно, шуба его висела на крюке, как обыкновенно. Часы на стене тикали ровно. Никакого беспорядка. Ничего такого, что бы сразу же бросилось в глаза.

— Фёдор Михайлович?.. — позвала негромко.

Тишина.

— Фёдор Михайлович?..

Прошла в гостиную. Пусто. На столе — мой вчерашний переписанный кусок, на нём — его исчёрканные пометки. Свеча сгорела до самого огарочка. На кресле — недопитая чашка чая, давно остывшего, с заплесневевшею тонкою корочкою сверху.

Я почувствовала, как медленно холодеют у меня кончики пальцев.

— Фёдор Михайлович!

В этот раз я уже сорвалась — почти выкрикнула, не помня себя.

И из-за двери в спальню, какой я раньше никогда не отворяла, поскольку не было нужды, — послышался слабый, едва различимый, прерывистый стон. Стон человека, который и не зовёт никого, а просто дышит так, что само дыхание его — стон боли.

Я кинулась туда.

И вот, как только я толкнула эту дверь и переступила порог, увиденная мною картина так отчётливо выпечаталась в памяти моей, что я и поныне могу её описать с любой подробностью, до завитка узора на покрывале, до пятнышка свечного нагара на простыне.

Он лежал в постели, навзничь, одетый, как был накануне, только без сюртука. Лицо его — измождённое, измученное лицо, к которому я так привыкла за эти три недели, — было залито жаром. Жаром не лихорадочно-румяным, а тёмным, мутным, нехорошим. Лоб блестел от пота. Волосы прилипли ко лбу. Дыхание — частое, поверхностное, с лёгким, как будто свистком, призвуком. Я даже сквозь дверной проём слышала этот свисток.

Глаза его были полуоткрыты. И смотрели — не на меня. Смотрели куда-то выше меня, в потолок, в какую-то невидимую точку, в которой, должно быть, мелькало уже одно ему ведомое.

— Наденька, — выговорил он еле слышно, шевеля сухими, потрескавшимися губами. — Наденька… вы… пришли…

— Пришла, Фёдор Михайлович...

И в эту минуту — в эту самую минуту, когда я ещё стояла на пороге, не успев ни закрыть за собою двери, ни подойти, ни наклониться, — я с такой ясностью, какая бывает только у врача и у которой нет ни выбора, ни милосердия, поняла, что у меня в руках сейчас не один только больной человек, не один только любимый человек, не один только сын Бога, доверенный мне в эти страшные недели, — но и судьба ещё одного, неродившегося, неоконченного, не успевшего лечь на бумагу романа, который должен — должен — быть закончен через шесть дней.

Я стояла и не шевелилась. И сердце моё в подвальном окошке билось часто, часто — как никогда ещё в жизни.

Шесть дней.

И — никаких сил у этого человека больше нет.

————

Дорогие читатели!

С радостью зову вас в свою завершённую фэнтези-историю!

“Хозяйка медовых угодий”

Потеря близких оставила в моём сердце пустоту. Но новый мир подарил мне цель.

И пусть я теперь всего лишь нищая батрачка в суровом краю, где жадный барон выжимает всё из своих земель и подданных. Я найду способ всё исправить.

Высажу клевер, подсолнухи, лаванду, и пасека снова оживёт. И, конечно, поставлю на ноги несчастную сиротку. Защищу её и от подлого барона, и от его злой экономки, добьюсь нашей свободы и, кто знает, может даже растоплю сердце сурового нелюдимого лесничего, в чьих глазах будто бы скрывается какая-то тайна.

Я возрождаю пасеку и верю: этот мир может стать моим домом…

https:// /shrt/jrYK

————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Не знаю, сколько простояла на пороге его спальни. Может быть, секунду, может быть, две — но в эти две секунды во мне успело произойти всё то, что обыкновенно занимает у живого человека добрую четверть часа.

Сперва накрыли страх, оторопь, чёрная, как омут, паника. Потом захотелось броситься к нему, обхватить его горячую голову, прижать к себе и плакать в голос, не помня уже ни о приличиях, ни о делах, ни о сроках. Я даже сделала, помнится, полшажочка вперёд.

И тогда, на третьей секунде, внутри меня очнулся врач.

«Так. По порядку».

Я опустила муфту на стул у двери. Сняла шубу, не глядя бросила её туда же. Подошла к постели. Села с краю.

— Фёдор Михайлович, — выговорила негромко. — Фёдор Михайлович, послушайте меня. Я здесь. Я никуда не уйду. Сейчас я буду вас осматривать. Не пугайтесь, не сопротивляйтесь. Просто лежите.

Он не ответил. Только повёл глазами в мою сторону — и снова возвратил их к той же невидимой точке на потолке.

Я взяла его за запястье, чуть выше косточки. Стала считатть пульс. Сто двадцать два удара в минуту. Сто двадцать два. У человека в покое, лежа́ в постели. Аритмия? Нет, кажется, аритмии нет, но пульс мчится так, точно сердце убегает от кого-то.

Затем приложила тыльную сторону ладони к его груди, чтобы посчитать вдохи и выдохи. Сорок в минуту. У здорового — двенадцать-шестнадцать. Дыхание поверхностное, толчками. И на вдохе — этот свист, который я слышала ещё из прихожей.

Наклонилась к самой его груди — ухом, без всякого стеёскопа, потому что стетоскоп у меня лежал дома, у Полины, а домой бежать сейчас было нельзя. Послушала. И слева, и справа — особенно справа, в нижних долях, — отчётливо различила хрипы: мелкие, частые, влажные. И ослабление дыхания в этих же долях. И характерная для крупозного воспаления крепитация, когда лёгочные пузырьки со щелчком расправляются на каждом вдохе.

Я выпрямилась.

Двустороннее крупозное воспаление лёгких. Преимущественно нижних долей справа. Третьи или четвёртые сутки, не позже, — потому что мокрота уже отходит, но скудно, и больной только-только сваливается в самое тяжёлое.

«Если я ничего не предприму, — произнёс кто-то у меня внутри ровным голосом, словно зачитывая вслух какую-то казённую бумагу, — то послезавтра он умрёт».

Я открыла окно. В комнату потёк сырой петербургский воздух. Закатала рукава.

— Фёдор Михайлович, — снова заговорила, спокойно и уверенно, не сюсюкая. — Я сейчас вас раздену. Не надо помогать. Просто разрешите. Я буду делать всё, что нужно, чтобы вас вылечить.

Он закрыл и снова открыл глаза, и я приняла это за согласие.

Снять с него мокрую насквозь рубаху оказалось делом долгим — он был тяжёл, как камень, в той тяжёлой беспомощности, какая бывает у людей, выкипающих в жару. Расстегнула пуговицы, стянула один рукав, другой, повернула его боком, потом обратно. Простыня под ним была мокрая до того, что хоть отжимай. Подсунула под голову свёрнутую вдвое подушку, чтобы он лежал не плашмя, а полусидя — так легче будет дышать.

В шкафу нашла стопку чистого белья, перестелила постель. Положила рядом ещё одну стопку — на смену. Накрыла его до пояса лёгким покрывалом. По грудь оставила полу-обнажённым.

И принялась за главное.