До нашего подъезда мы доехали в полном молчании. Лаврецкий помог нам выйти, поцеловал у крыльца руку Полине, поклонился мне, пожелал «крепкого сна и ясной головы» и укатил в своём экипаже куда-то дальше, по своим делам.

Мы с сестрой стояли перед дверью, и от уезжающего экипажа в спину нам тянуло холодом и сыростью.

Поднимались по лестнице молча. В прихожей разделись, развесили шубы. Я разулась, переобулась в домашние туфли, постояла секунду у зеркала — поглядела на себя, как глядят на чужого, ничем не знакомого человека, — и направилась к себе в комнату.

И тут Полина окликнула меня в спину:

— Надя.

Я остановилась, не оборачиваясь. Ждала.

— Если ты хочешь, — сказала она. — Если ты хочешь, чтобы я тебя выслушала... Что бы то ни было. Хоть рассказать что, хоть поплакать у меня на плече. Я ведь тут, Надя. Я всегда тут.

Голос её был спокойный — ровный, тихий, без укора. Но за этой ровностью, я знала, стояло целое море. И я тоже, в свою очередь, остановилась — не оборачиваясь, упираясь рукой в дверной косяк, — и почувствовала, как у меня медленно перехватывает горло. Так бы и осталась стоять. Так бы и обернулась — и кинулась бы к ней, в её холодноватые, строгие объятия, как кидалась в детстве, когда мама бранила меня за разбитую тарелку. И, может быть, Полина бы меня и приняла, и обняла. И, может быть, я бы и впрямь выплакала ей в плечо всё, что во мне накипело.

Но что бы я ей рассказала? Что я едва не поцеловала женатого человека в день, когда жена его лежала ещё неостывшая? Что я и сейчас, на похоронах, ловила его взгляды, как утопающий — соломинку? Что в моей голове, моей собственной голове, всё перемешалось так, что я и сама уже не разберу, где медицина, а где грех, где призвание, а где малодушие?

Нет. Не было в том смысла. Потому как Полина испытала на себе то же самое — ей всё это было слишком знакомо. К чему попусту сотрясать воздух? А кроме того, есть в мире такие вещи, которые надо самой нести — самой, до конца.

— Спасибо, Поля, — выговорила тихо. — Я… я пойду к себе. Мне завтра рано.

Я не обернулась. Услышала только, как за моей спиной негромко вздохнула Полина, как зашуршало её платье, как удалились её шаги в её комнату — и как прикрылась за ней дверь.

Я вошла к себе и тоже закрыла вход. А том ещё долго-долго, не зажигала свечи.

————

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ, 30 МАЯ, В ЧЕСТЬ ЮБИЛЕЯ АВТОРА НА ВСЕ МОИ КНИГИДЕЙСТВУЮТ СКИДКИ ДО 30 %!

Не упустите прекрасный шанс пополнить свою библиотеку с выгодой!

Прямо сейчас переходите на мою страницу и выбирайте всё, что вам по душе!

https:// /shrt/IFU0

(И не забудьте подписаться, если вы ещё этого не сделали!)

————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ И ВЫГОДНЫХ ПОКУПОК!

Спать я в итоге не легла. Зажгла свечу, поставила её на стол, разложила перед собою тетради и книги. Сечёновская «Рефлексы головного мозга». Латинский Гален в потрёпанном переплёте. Конспекты лекций Сеченова, которые я переписывала ещё в Цюрихе. Атлас Грея — английский, тяжёлый, с прекрасными гравюрами. И — поверх всего — мои собственные записи, в которых я столько раз пыталась перевести на язык этого века всё то, что знала из своего.

Я раскрыла тетрадь и попыталась читать. Ничего не выходило. Глаза скользили по строчкам, а в голове стояло одно и то же: маленькая, восковая Мария Дмитриевна в гробу; глаза Фёдора Михайловича над свежевырытой ямой; красное, плачущее лицо Павла; и короткий, всё видящий взгляд сестры.

Я закрыла тетрадь. Поднялась. Прошлась по комнате — от стола к окну и обратно. За окном уже было совсем темно; в стекле я видела только своё расплывчатое, бледное отражение и колеблющийся язычок свечи.

«Спать. Надо лечь спать…»

Но я и сама прекрасно знала, что не усну. И, если уж не сплю, — нечего терять время попусту: уж лучше пользу извлекать из этой бессонной ночи. Я снова села за стол. Снова раскрыла тетрадь. И снова стала проверять себя по всему, что только могло прийти им в голову спросить.

Анатомия — наизусть. Все двенадцать пар черепно-мозговых нервов; ход подключичной артерии; топография почек; восемь костей запястья — навикуляре, лунатум, триквертум, пизиформе, трапециум, трапезоидеум, капитатум, унциформе. Бубнила, как молитву.

Физиология. Дыхательный цикл. Рефлекторная дуга — по Сеченову. Кровообращение — большой и малый круги. Состав лимфы — это уж родное, по диссертации.

Патология. Этиология чахотки — здесь, в этом веке, ещё не знают о палочке Коха, ещё не знают, что чахотка заразна и передаётся, но я знаю — и должна, должна суметь промолчать об этом знании, когда меня будут спрашивать, иначе сочтут это шарлатанством.

Хирургия. Акушерство. Опять и снова. Опять и снова.

Свеча догорала. Я зажгла другую.

Когда в коридоре послышались первые утренние шаги Полины — я уже не помнила, какой нынче час, и от чтения у меня в глазах рябило, как от снега на солнце.

В дверь тихонько постучали.

— Надя, — окликнула сестра. — Можно?

— Можно.

Поля вошла. И, едва переступив порог, охнула.

— Господи, Надя... Ты что же это?.. Совсем не ложилась?..

Я обернулась к ней. Должно быть, вид у меня и впрямь был не из приятных — потому что Апполинария шагнула ко мне, наклонилась, взяла моё лицо в ладони и долго, внимательно вглядывалась в него.

— Не ложилась, — сказала я. — Я и не пыталась, Поля. Всё равно не уснула бы.

— Ах, Надя, Надя… — она покачала головой. — Ну как же это так? Как ты теперь?..

— Ничего, — улыбнулась я. — Со мной всё хорошо, Поля. Правда. Я выпью кофею покрепче — и будет.

Полина не отпускала моего лица. Я смотрела в её серые, строгие глаза, в которых сегодня не было ни укоризны, ни той устало-инфернальной сдержанности, к какой я уже привыкла. Была одна только тревога. Простая, родная, сестринская тревога.

— Ну Бог тебе в помощь, Надя, — сказала она наконец. — Ты у меня сильная, я ведь знаю. Ты сильная.

Она наклонилась и поцеловала меня — коротко, в висок, как когда-то в детстве, перед сном. И тотчас же отстранилась — точно сама испугалась этой непривычной для нас нежности.

— Пойду, поставлю тебе кофей, — пробормотала и вышла.

В Главный медицинский совет я приехала за четверть часа до назначенного срока. В высокий зал с лепным потолком и огромным портретом государя вошла одна.

Зал был не то чтобы велик, но казался огромным от пустоты. По одну сторону стоял длинный стол, накрытый зелёным сукном, и за ним — семеро или восьмеро мужчин в тёмных вицмундирах. Все — седые. Все — пожилые. Все — со строгими, малоподвижными лицами. По другую — одинокий стул, обращённый к этому столу. И — кафедра, на которую мне предстояло, должно быть, всходить.

Председательствовал высокий, сухощавый старик с длинными, гладко зачёсанными назад белыми волосами — я не знала его в лицо, но знала фамилию: Здекауэр. Лейб-медик.

— Госпожа Суслова, — произнёс он, отрываясь от бумаг и поднимая на меня очки в тонкой золочёной оправе. — Прошу.

Я подошла. Поклонилась. Села на стул, к которому меня направили.

— Прежде всего позвольте удостовериться, — заговорил Здекауэр сухим, скрипучим голосом, — что мы вас правильно понимаем. Вы, госпожа Суслова, представили в наш совет диплом доктора медицины, хирургии и акушерства, выданный медицинским факультетом Цюрихского университета. И вы ходатайствуете о признании этого диплома в пределах Российской империи и о допуске вас к медицинской практике на её территории. Так ли я излагаю?

— Так, ваше превосходительство, — отвечала я. — Совершенно так.

— Прекрасно, — кивнул он, и в самом этом «прекрасно» прозвучала та особая прохладца, какая бывает у людей, заранее настроенных не находить ничего прекрасным. — В таком случае, прошу вас, изложите нам в самых общих чертах содержание вашей диссертации.

————

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ, 31 МАЯ, В ЧЕСТЬ ЮБИЛЕЯ АВТОРА НА ВСЕ МОИ КНИГИДЕЙСТВУЮТ СКИДКИ ДО 30 %!