Не упустите прекрасный шанс пополнить свою библиотеку с выгодой!

Прямо сейчас переходите на мою страницу и выбирайте всё, что вам по душе!

https:// /shrt/waT2

(И не забудьте подписаться, если вы ещё этого не сделали!)

————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ И ВЫГОДНЫХ ПОКУПОК!

Я набрала побольше воздуху и начала. Заговорила о физиологии лимфатической системы — о тех самых «лимфатических сердцах» лягушки, на изучении которых я (то есть — Суслова, истинная Суслова) под руководством Ивана Михайловича Сеченова провела два года в лаборатории. Старалась говорить ровно, отчётливо, без лишних слов, не забывая о латинских терминах там, где они шли к месту, и без них там, где они выглядели бы пижонством. К концу первого моего изложения я уж было приободрилась: за столом покивали, переглянулись, кто-то даже что-то одобрительно черкнул в своих листках.

И тут начались вопросы.

Сперва спрашивал сам Здекауэр. О гистологическом строении лимфатических сосудов; о различиях между лимфой и кровью; об опытах Лудвига и Колликера. Я отвечала спокойно, обстоятельно, — кажется, не сбилась ни разу. Здекауэр кивал. Сосед его справа, толстый, в орденах на груди, — что-то усердно записывал.

Потом стали спрашивать другие. И тут стало хуже.

— А скажите-ка нам, — обратился ко мне краснолицый, лысоватый господин в чине статского советника. — Не теоретическое уже, а так сказать, для практики, для жизни. Доставлен к вам, положим, пациент с двусторонним крупозным воспалением лёгких, на четвёртые сутки. В жару, в бреду, с кровавою мокротой. Каковы будут ваши действия?

Я ответила. Аккуратно ответила, осторожно: согревающие компрессы, тёплое питьё, постельное содержание, наблюдение за пульсом и дыханием, поддержание сил больного, питание. О кровопускании — упомянула вскользь, неопределённо: дескать, мнения в науке по сей день расходятся, и я бы воздержалась без особенных показаний.

Краснолицый поднял брови.

— Без особенных показаний? — переспросил он. — Помилуйте, госпожа Суслова, что же это вы? Ведь решительная флеботомия при крупозном воспалении лёгких — основа всякого добросовестного лечения. Вы что же, отвергаете весь опыт европейской медицины?

— Я не отвергаю, ваше высокоблагородие, — отвечала я как могла спокойнее. — Я лишь указываю, что новейшие наблюдения — в особенности парижская школа — ставят под некоторое сомнение пользу обильного кровопускания. Мне сдаётся, мы ослабляем больного, который и без того едва держится.

— Сдаётся! — фыркнул кто-то. — Сударыне сдаётся!

— Я опираюсь на статистические сведения профессора Луи, — выговорила я твёрже, чем хотела. — На сличение исходов в группе больных, подвергнутых кровопусканию, и в группе оставленных без оного.

Здекауэр хмыкнул — не то поощрительно, не то иронически — и сделал какую-то пометку.

Вопросы шли далее. О чахотке. Об оспе. Об устройстве акушерского пособия в трудных родах. О лекарственных дозах — здесь меня поставили в тупик дважды, потому что аптечные меры этого века не вполне совпадали с теми, к каким я была привычна, и я путалась в гранах, скрупулах и драхмах. О симптоматике перитонита. О дифференциальном диагнозе… и так далее, и так далее, и так далее. К исходу второго часа у меня уже начинали путаться буквы, и я несколько раз ловила себя на том, что молчу несоразмерно долго перед тем, как ответить.

И тогда — должно быть, ради последнего камня — выступил тот самый, в орденах:

— А вот ещё вопрос, любезная Надежда Прокофьевна, — голос его был мягок и почти отечески ласков, и мне сразу же сделалось от этой ласковости тревожно. — Объясните-ка нам, что есть, по вашему разумению, главнейшая причина родильной горячки.

Я знала ответ.

Я знала его с такою отчётливостью, с какою знаешь только то, что выучено не из книг, а из самой жизни. Родильная горячка — это сепсис, занос гнилостных частиц в полость матки извне, чаще всего грязными руками самого врача. Игнац Земмельвейс в Венской клинике доказал это пятнадцать лет назад с очевидностью неоспоримою; его выводы были встречены сановной Европой в штыки и осмеяны; сам он окончил дни свои недавно в венской больнице для умалишённых — но я знала, знала наперёд, что его правота восторжествует.

И — Боже, спаси и сохрани меня, — не сдержалась.

— Главнейшая причина, — выговорила отчётливо и, должно быть, слишком уверенно, — занос гнилостной материи в родовые пути роженицы. Чаще всего — извне, с рук персонала. Достаточно тщательного омовения рук врача или повивальной бабки хлорной известью перед каждым осмотром, чтобы число смертей от этой страшной болезни сократилось не вдвое и не втрое, а в десять, а то и в пятнадцать раз.

В зале стало тихо.

Я отчётливо услышала, как поскрипывает перо в чьих-то пальцах. Как сипло, простуженно дышит один из членов совета. Как за стеной, в коридоре, негромко прокатывается шарик чьих-то шагов.

— Хлорной известью, — повторил неторопливо тот самый, в орденах. — Гнилостной материи. — Он поднял глаза и поглядел на меня поверх очков. — Не угодно ли вам объяснить, любезная, на каких сочинениях основано это, простите, замечательное положение?

Я заговорила. Заговорила о Земмельвейсе. О его наблюдениях в венском родильном отделении. О сличении смертности у студентов-медиков, ходивших в родильную прямо из анатомического театра, и у повитух, в этот театр не ходивших. О том, как трагически он оборвал свою службу, как был осмеян, как…

— Довольно, — мягко прервал меня Здекауэр.

Он снял очки. Протёр их платком. И снова надел.

— Госпожа Суслова, — заговорил он, и голос его, и без того сухой, сделался теперь сух уже до песочной шуршащести, — мы все весьма ценим вашу… скажем так, начитанность. Однако позвольте вам заметить, что Главный медицинский совет в России не основывает своих решений на отвергнутых научных гипотезах, выдвинутых лицами с расстроенным рассудком. Существование, как вы изволили выразиться, «гнилостной материи», от руки занесённой в живой организм, на сей день не доказано. Принимать это за основу врачебной практики, не говоря уж — преподавать, — было бы по меньшей мере преждевременно. Прошу вас впредь придерживаться твёрдых, общепризнанных положений нашей науки.

— Слушаюсь, — выговорила я через сжатые зубы. — Прошу прощения.

———

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ ДЕЙСТВУЕТ СКИДКА НА КНИГУ!!!

Ольга Иконникова

"Пять секретов врача-попаданки"

https:// /shrt/zD1m

Они совещались недолго — не более четверти часа. Меня просили выйти в смежную залу. Я сидела на узкой банкетке у окна, выходившего на серый внутренний двор, и считала бороздки на оконной раме, чтобы хоть чем-то занять разгулявшуюся внутри меня дрожь.

Наконец позвали обратно.

Я вошла. Снова поклонилась. Снова села на тот же стул. Здекауэр держал в руках лист и, не глядя на меня, читал — медленно, ровно, как читают приговор:

— Главный медицинский совет, рассмотрев представленные госпожою Сусловою документы, а равно и заслушав соискательницу в очном испытании, нашёл следующее. Знания госпожи Сусловой по ряду предметов суть удовлетворительные, по иным же — не свободны от увлечения непроверенными теориями и весьма приблизительны в отношении к отечественной фармакопее и существующей врачебной практике. Защита соискательницы в её нынешнем виде не была признана советом убедительною. На основании сего совет полагает преждевременным ходатайствовать перед министерством народного просвещения о признании за госпожою Сусловою прав, проистекающих из её цюрихского диплома. Соискательнице рекомендуется продолжить совершенствование в избранной науке и обратиться с новым прошением в установленный срок.

Он опустил лист. Снял очки.

— Сожалею, госпожа Суслова. Решение совета вы можете обжаловать в установленном порядке.

Я встала.

Не помню, поклонилась ли я. Должно быть, поклонилась. Должно быть, выговорила положенные слова благодарности — потому что без них из таких заседаний не выходят. Я не помню. Помню только, как сама собою опустилась моя голова и как сделалась тяжёлою, точно налилась свинцом, моя шуба, которую я снова накинула на плечи в холодной прихожей. Лаврецкого там не было — я выяснила это, обведя пустые лавки одним беглым взглядом, и обрадовалась этому, потому что не нашла бы сейчас в себе сил ни на одно слово.