— Когда у меня появился собственный абонентский ящик, он начал присылать мне письма из тюрьмы.

Лицо Хейза стало непроницаемым. На нем появилась маска шерифа, за которой невозможно было понять, о чем он думает.

— Что было в этих письмах?

Я опустила взгляд на наши сцепленные руки, словно там могли найтись нужные слова.

— Всякий бред. Иногда он просто рассказывал о жизни в тюрьме. Иногда писал в ярости.

Хэдли обвела нас взглядом.

— Но какое это имеет отношение к нападению? Он же умер.

— После его смерти пришло еще одно. Похожее на то, что он писал раньше, но… другое.

— Это была угроза, — добавил Рэмси.

Беккет резко развернулся к нему.

— Ты знал и ничего не сказал?

Рэмси даже не моргнул от его вспышки.

— Это была не моя тайна.

— А теперь моя сестра сидит здесь с сотрясением! Ее могли убить!

Большинство людей не заметили бы, как напряглись мышцы Рэмси.

Но для меня и этого оказалось слишком много.

Я свесила ноги с каталки, встала и как следует толкнула Беккета.

— Закрой рот. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Если тебя бесит, что я что-то скрыла, злись на меня. Не срывайся на человеке, который был рядом со мной все это время.

Глаза Беккета расширились, челюсть отвисла.

— Он должен был тебя защищать…

— Он и защищал! Во всем. То, что он выбрал не тот способ, который одобряешь ты, не значит, что для меня это ничего не значит.

Чья-то рука обхватила меня за талию и потянула обратно к каталке.

— Тебе не нужно меня защищать.

Я подняла взгляд на Рэмси. В его глазах впервые мелькнуло веселье.

Но там была и боль.

Потому что слова моего брата попали в цель.

Я нахмурилась.

— Нужно, когда люди ведут себя как идиоты.

Хэдли издала какой-то сдавленный звук.

— Я просто волнуюсь за тебя, — принялся оправдываться Беккет. — Почему ты никому не сказала?

— Потому что боялась потерять ту крошечную свободу, которую имела.

Это сказал Хейз. Его голос был полон боли и сожаления.

Он подошел ко мне, взял за руку и крепко сжал.

— Мне так чертовски жаль, Шай. Прости, что мы заставили тебя чувствовать себя настолько загнанной в угол, что ты не могла рассказать нам обо всем этом.

— Я должна была. Я пыталась придумать, как…

Он снова сжал мою руку.

— Но теперь ты рассказала. И мы во всем разберемся. Только мне нужно увидеть эти письма.

Рэмси

Стены гостевого домика словно сдвинулись ближе, чем днем. Воздух стал теплее и тяжелее. Я хрустнул шеей, глядя на Хэдли и Калдера, стоявших с Шайло на кухне. Хэдли протянула ей чашку чая и что-то сказала, но я не расслышал. Шайло кивнула, и я заметил, как она поморщилась от этого движения.

Ей нужно было отдохнуть, но я понимал, что в ближайшее время этого не случится. Напряжение между лопатками немного отпустило, когда она направилась к дивану. Хэдли и Калдер пошли следом. Я не сводил глаз с Шайло, пока она осторожно устраивалась на угловом диване. Кай лег на пол рядом с ней.

Хэдли приглушила свет в гостиной, и напряжение вокруг глаз Шайло едва заметно ослабло. Беккет вернулся домой к беременной жене, но строго велел мне этой ночью будить Шайло каждые три часа. Просто на всякий случай.

Когда Шайло сделала глоток чая, я снова повернулся к Хейзу. За годы работы в полиции он явно довел свою непроницаемую маску до совершенства. Но я все равно видел проблески настоящих эмоций.

Он был раздавлен.

На обеденном столе лежало столько писем, что их невозможно было сосчитать. Каждое уже убрали в пакет для улик. Но в коробке, которую Шайло достала из спальни, оставалось еще больше.

Меня выворачивало от мысли, что она спала рядом с этой коробкой мерзости. Что голос Ховарда Кемпера всегда был так близко. Не понадобись эти письма Хейзу, я бы сжег каждое к чертовой матери.

Я не хотел читать эти слова, но они сами бросались в глаза.

Береги себя чистой для моего мальчика. Однажды ты станешь его.

Ты заплатишь за то, что сбежала от семьи, которую я пытался тебе дать.

Я прощаю тебя. Ты не ведаешь, что творишь.

Степень безумия менялась от письма к письму. Некоторые были откровенным бредом. Другие звучали так, будто их писал обычный друг по переписке. Ховард рассказывал, какие книги читает и насколько отвратительно кормят в тюрьме.

— Как она могла жить с этим и никому не сказать? — едва слышно произнес Хейз.

Я сильнее сжал спинку стула.

— Потому что ее сила почти нечеловеческая.

Он оторвал взгляд от писем и посмотрел на меня.

— Я все чаще это замечаю.

Его слова вызвали во мне вспышку раздражения. Семья Шайло слишком долго принимала ее молчание за слабость.

Я выдохнул, заставляя себя успокоиться. Они ошибались не потому, что им было плевать. Любому было ясно, как сильно они любят Шайло.

Я отодвинул стул и сел.

— Вы должны позволить ей самой сражаться. Попытки оградить ее от всего только вредят.

На щеке Хейза дернулась мышца.

— Знаю.

Напряжение в плечах отпустило еще немного.

— Но это наверняка чертовски трудно.

— Знаешь, каково это — винить себя в том, что чья-то жизнь разрушена?

Я резко вдохнул.

Он понятия не имел, насколько хорошо я это знал.

Я мог промолчать. Или протянуть ему руку и дать понять, что он не один.

Я всмотрелся в его лицо. В нем не было ни капли той холодной безразличности, которую я видел у полицейских, отправивших меня за решетку.

— Каждый день после того, как отчим убил мою мать. Я думал, все ли было бы иначе, если бы я просто рассказал учителю, что происходит дома. Если бы сумел снять его на камеру и отнести запись журналистам. Меня преследовали миллионы разных «а что, если».

— Черт, — пробормотал Хейз. — Мне ужасно жаль, что тебе пришлось через это пройти. — Он покачал головой. — Наверное, у каждого из нас свои раны.

— Важно то, что мы с ними делаем. Шайло превращает свои во что-то хорошее.

Хейз резко поднял голову.

— Во что-то хорошее?

— У нее дар. За несколько дней она смогла достучаться до лошади, на доверие которой у меня ушли бы месяцы. Я учу ее некоторым приемам. Но та крупица волшебства, без которой эту работу не сделать? У нее ее через край. И именно из-за того, через что она прошла. Она берет плохое и превращает его в хорошее.

Хейз судорожно выдохнул.

— Эверли делает то же самое. Берет ужасное и превращает в нечто настолько прекрасное, что трудно поверить.

— Приют для животных.

Он кивнул.

— Я никогда не думал, что смогу увидеть в той земле что-то хорошее. Но теперь вижу. Она помогает животным и всему городу. Создав это место, Эверли исцелила что-то во всех нас. — Его губы тронула улыбка. — Она купила целую кучу кувалд и раздала нам, чтобы мы снесли сарай, в котором держали Шайло.

Что-то глубоко в груди болезненно надорвалось.

Сарай.

Держали.

Я с трудом затолкал обратно ярость, рвавшуюся наружу.

— Шай ударила первой. Это помогло ей освободиться от части прошлого.

Я легко мог это представить. Как бы часто Шайло ни пряталась от проблем, чтобы защитить себя, сражаться она не боялась.

Эта сила жила в ней очень глубоко.

И была чертовски мощной.

Я провел ладонью по лицу.

— Она возвращает себе все больше этих кусочков. Вам просто нужно позволить ей.

— Я хочу этого для нее. Правда хочу. Но потом появляется вот это. — Он поднял последнее письмо, и его челюсть напряглась.

Ярость снова поднялась во мне, давя на стены, за которыми я привык ее держать.

— Можешь что-нибудь понять?

— Точно другой отправитель. По почерку это ясно. А вот с языком сложнее.

— В каком смысле?

Палец Хейза скользнул по строчкам.

— Смысл похож на то, что писал Ховард. Даже некоторые выражения те же. Но местами стиль совсем другой.