В мыслях против воли возникает непрошенный, «кошмарный» образ: мы раскачиваемся на цепях, соорудив себе что-то вроде качелей, полностью обнажённые и…
— Жажду выжить! — огрызаюсь я. Борясь с сиюминутным рвением укусить его в шею. В качестве наказания, разумеется. Чтобы меньше молол языком всякую чушь.
Этот неисправимый бес хрипло смеётся. Отрывается от цепи и, как прыткий лемур ухватывается за другую. Потом за третью, четвёртую, пятую… С каждым новым прыжком, вызывающий во мне резкий всплеск адреналина, его движения становятся увереннее, стремительнее, изящнее.
И в какой-то момент, неожиданно даже для самой себя, я начинаю доверять ему. Несмотря на его безрассудство и явную умалишённость, у меня почему-то не возникает сомнения, что Скайлор не отдаёт отчёт в своих действиях. Он прекрасно знает, что делает. И превосходно владеет своим телом. Так, словно он приводит всё своё свободное время за изнурительными и сложнейшими тренировками: он с идеальной точностью чувствует дистанцию, подбирает нужный ритм, и его голые ладони ни разу не соскальзывают по ледяному заржавелому металлу, а цепляются за них с неоспоримой силой.
Более того, этот неутомимый ловкач ещё умудряется менять руки и одной придерживать меня: когда за поясницу, когда за талию, а когда… за мягкое место, отчего я шиплю разъярённой кошкой. Но сейчас, находясь в таком опасном положении, я не могу противостоять его наглости.
В принципе… я, похоже, независимо от условий, этого не в состоянии сделать. Нечто во мне отчаянно не желает ставить между нами неприступную трёхметровую преграду с колючей проволокой под высоковольтным напряжением. Дать Скаю раз и навсегда понять, чтобы он ни на что не рассчитывал.
Мы не подходим друг другу. Он слишком беспечный, дерзкий, самонадеянный, настырный и… ещё миллион прилагательных его неисправимому хулиганскому характеру. Я же его полная противоположность: слишком осторожная, мнительная, сдержанная и серьёзная.
Мы принадлежим разным стихиям: он — бушующий ураган, а я — дерево, которое ещё не успело врасти корнями в недра этой промёрзлой земли. И от этого он грозит вырвать меня с корнем. Вместе с моим мало-мальски устаканившемся миром за эти почти четыре года. Долгих, изматывающих и напряжённых пятьдесят четыре месяца.
Мне нельзя этого допустить. Огонь не дружен с деревом. Рано или поздно он его сожжёт дотла. Как и странствующий шут неровня принцессе. Будущей королеве.
И я сейчас нисколько не принижаю его. Напротив, Скайлор — достойный муж. Вот только не для меня. Ему нужно подыскать себе подходящую партию, которая пойдёт с ним и в огонь, и в воду, и в медные трубы, и в далёкие дикие края. Со мной же он рискует распрощаться со своим привычным образом жизни и закостенеть. Лишиться того, что зажигает его неукротимый внутренний огонь.
Ведь как только я вернусь в королевский чертог, мне придётся возложить на себя прямые обязанности. И приключения мне будут только сниться в далёких мечтах.
А пока — всего лишь на несколько минут — я позволю себе насладиться этой животрепещущей иллюзией свободы. Где я просто девушка, которая не смогла устоять перед своеобразным шармом взбалмошного красавчика. Позволила ему вскружить себе голову. И вовлечь в эту непредсказуемую опасную игру, в которой мы оба балансируем на грани, как два поехавших психа.
Я слегка откидываюсь назад, прогибаясь в пояснице. И кричу. Уже не от ужаса. А от пьянящего ликования. От переполняющего меня адреналина. От того, как в основании меня срываются все запреты, все «должна» и «нельзя», все тщательно выстроенные внутренние заслоны.
Мой крик — звонкий, ликующий — тонет в гулком эхе пропасти, разлетается по каменным сводам, отражается от цепей и возвращается ко мне диким, почти первобытным воплем. Таким, который не ожидала услышать от самой себя.
Сейчас я вылитая амазонка, летающая по дремучим джунглям. Только вместо буйной зелени меня окружает «усыпальница», а вместо гибких лиан — стальные цепи, издающие гулкий скрежет.
Скаю определённо по вкусу моя перемена. Он подхватывает мой порыв. И отзывается смехом: громким, одобрительным.
— Наконец-то ты дала себе волю! — перекрикивает он мощные порывы ветра.
А следующую секунду мы совершаем последний, самый безумный прыжок. Мы не просто перелетаем на другую цепь, мы описываем широкую дугу, едва не запутавшись в соседней веренице звеньев.
Я чувствую, как внутри меня на мгновение всё обмирает. Но вместо паники меня охватывает почти истерический восторг. Я снова кричу, и этот крик сливается с хохотом моего напарника по трюкам, превращаясь в единый звук нашего общего торжества: над этим мёртвым местом, над страхом и хвалёным контролем. И пусть со стороны это выглядит издевательством над теми, чьи давно истлевшие тела навеки заточены в этих стенах. Зато мы настоящие. Мы свободные. И в этот миг мы счастливы. Безумно, безрассудно, оскорбительно для всего этого сгинувшего во времени места.
Как резко начался наш полёт, так резко он и заканчивается: Скай хватается за последнюю цепь, гасит инерцию и мягко, почти бесшумно спрыгивает вместе со мной на небольшой каменный выступ перед тёмным, зияющим проёмом.
Тишина, что наваливается на нас, оглушительна. В ушах ещё звенит от ветра. Мы дышим тяжело, порывисто, в унисон. Не спешим «распутываться». Смотрим друг на друга пристально, жадно. Так, будто только что совершили не просто сумасшедший трюк, а какой-то великий совместный подвиг.
В его ореховых глазах тот же отблеск дикой радости, что бушует и во мне, смешанный с чем-то… тёмным, жаждущим и при этом безмерно нежным.
И этого взгляда, этих бессовестных ладоней на моих ягодицах оказывается достаточно. Сомнения слетают, как петли с сорванных ворот. Запреты исчезают вместе с расстоянием между нами. Остаётся только выступ, только его гибкое тело, прижатое к моему, и тихий всплеск воды, доносящийся из проёма.
А затем мы срываемся.
Целуемся, как в последний раз в жизни. Голодно, лихорадочно, едва ли не пожирая друг друга. Его горячие и невероятно мягкие губы жадно ловят мои. А мои подрагивающие пальцы зарываются в его спутанные ветром волосы, притягивая ещё ближе.
В этом поцелуе нет ни грамма эстетики, только лишь острая, внезапно вырвавшаяся наружу нужда.
И когда мы всё же отстраняемся друг от друга, чтобы судорожно глотнуть воздуха… На меня вдруг обрушивается осознание. Тяжёлое. Холодное. Безжалостное. Как бетонная плита.
Всемилостивые боги… Что я только что натворила⁈
— Подожди… Не надо! — вырывается у меня, и я резко уворачиваюсь от новой попытки Ская меня поцеловать. До него ещё не дошло: его глаза до сих пор затянуты томной поволокой. — Стой! — упираюсь ладонями в его тяжело вздымающуюся грудь.
— Кошка? — смотрит на меня непонимающе, пристально, ища на моём сгорающем от стыда и вины лице нужные ему ответы. — Что случилось?
Я беспрепятственно соскальзываю с него. Отступаю на несколько шагов, увеличивая дистанцию. Прячу трясущиеся кулаки в длинных рукавах пальто. И, не поднимая взгляда, хлёстко произношу:
— Это было ошибкой!
Над нами нависает напряжённое молчание. И в нём мне почему-то кажется, что Скайлор сейчас точно взорвётся и выскажет мне всё, что обо мне думает. Обложит последними словами, а после психанёт и сбежит подальше от меня. Но… этот непредсказуемый бес в очередной раз не оправдывает мои ожидания:
— Когда-нибудь тебе надоест бегать от себя, — его голос сбивчив от недавней вспышки страсти, но при этом удивительно спокоен. Без грамма насмешки, раздражения или обиды. — Бани впереди, — добавляет он следом, проходя мимо меня, как ни в чём не бывало. Так, будто мы минуту назад не пытались пожрать друг друга в порывистом и ненасытном поцелуе. — Пойдём, я согрею для тебя воду.
Его силуэт исчезает во тьме арочного проёма. А я стою, как вкопанная, смотрю ему вслед и ощущаю смятение в чувствах: смесь облегчения, что он так легко отступил, и горького осадка, что он сделал вид, будто между нами не произошло ничего такого.
