— Родной мой… — прошептала она прямо ему в губы, и в этом тихом шепоте сейчас заключалось абсолютно все: и эта безумная ночь, и рассыпанный по кровати попкорн, и тонкий ванильный запах ее духов, мягко смешанный с ароматом свежего ночного дождя за окном.

Они целовались снова и снова — медленно, совершенно не торопясь, будто времени в их личном запасе сегодня оставалось бесконечно много. Его ладони плавно скользили по ее гладкой спине, ее тонкие пальцы до боли сжимали его крепкие плечи.

В этом огромном мире больше не существовало ровным счетом ничего, кроме них двоих. Кроме этого хрупкого момента, кроме того, как она доверчиво выгибается ему навстречу, как ее дыхание становится все чаще и как она зовет его по имени — так тихо и сладко, что у Ваньки внутри на секунду замирало сердце.

А потом свет наконец погас. Кто-то из них вслепую дотянулся до прикроватного выключателя, и в потемневшей комнате остались только они двое, сбитое шелковое одеяло и и тишина, накрывшая их с головой.

Наутро их разбудило яркое солнце. Оно по-хозяйски заглянуло в открытое окно, забралось на подоконник, а затем принялось ласково блуждать по лицу Кати, заставляя ее смешно щуриться и улыбаться во сне. Ванька завороженно смотрел на нее, лежащую рядом. Он бережно прикрыл ее лицо ладонью, пряча от навязчивого луча. Она была удивительно безмятежной, спокойной, теплой — и в эти секунды казалось, что абсолютно все впереди будет прекрасно, потому что сама жизнь прямо сейчас казалась идеальной.

Позже она окончательно проснулась, сладко потянулась всем телом, точь-в-точь как домашний котенок, изящно выгибая спину и продолжая улыбаться еще с закрытыми глазами. Ванька ловко перехватил ее запястья, поднял выше головы и смачно, с причмоком поцеловал в губы.

— Доброе утро, Ириска, — прошептал он ей в самую щеку.

— Доброе… — сонно отозвалась она, наконец-то распахнув глаза.

И тут же началась веселая утренняя возня: подушки с ходу полетели на ковер, шелковое одеяло окончательно сбилось в плотный ком, и Катя заливисто хохотала, пока он шутливо щекотал ее нежные бока. А затем ее смех плавно затих, поцелуи стали глубже, требовательнее, и все вокруг них снова завертелось в медленном, сладком кружении утренней нежности.

— Я хочу на тебе жениться, — внезапно, на одном дыхании произнес Ванька.

Он совершенно не планировал этих слов заранее. Они порывисто вырвались сами собой, как выдох, как чистая правда, которую он неосознанно носил в себе уже слишком долго.

Катя мгновенно замерла в его руках. Она удивленно посмотрела на него снизу вверх, хитро прищурилась и лукаво изогнула бровь:

— Да что вы такое говорите, Иван Алексеевич? Прямо-таки жениться?

— Я абсолютно серьезно, Кать.

Она уже собиралась весело рассмеяться, решив, что это продолжение их утренней игры, но наткнулась на его взгляд — честный и открытый, без малейшей тени шутки. И беззаботная улыбка медленно, сама собой сползла с ее лица.

— Ты… ты сейчас это серьезно?

— Я окончательно понял это, еще когда ты в панике искала те семена лотоса в своей сумочке, сидя прямо на грязном асфальте, — сказал он, ласково поглаживая ее щеку большим пальцем. — А потом так изящно подыграла мне и уверяла, что это самые настоящие «волшебные бобы» Джека. — Иван улыбнулся — широко, с той самой безграничной душевной теплотой, от которой у Кати кружилась голова. — А может, все случилось еще раньше. В ту самую секунду, когда я просто впервые увидел тебя в Наташиной кофейне и до смерти боялся даже подойти познакомиться.

— Правда? — ее голос предательски дрогнул.

— Две целых недели решался, — негромко засмеялся Ванька, утыкаясь носом в ее теплое плечо, но затем стремительно посерьезнел. — Только… Кать, я ведь так и не успел сказать тебе кое-что очень важное. Самое главное.

В этот самый момент в тишине дома оглушительно раздался дверной звонок.

Протяжно, настойчиво, раз за разом. Трель дребезжала без остановки, будто тот, кто стоял на пороге, вообще не собирался уходить, пока ему не откроют.

— Бабушка вернулась?

— Не думаю, у нее есть ключи, — Катя озабоченно нахмурилась.

Они быстро оделись и торопливо вышли из комнаты. Катя уверенно шла впереди, сбегая по ступенькам вниз, а Ванька следовал за ней шаг в шаг, крепко сжимая ее ладонь. Сердце в его груди глухо и тревожно стучало.

Они преодолели марш деревянной лестницы, бросили взгляд вглубь просторной гостиной и… одновременно замерли на месте. Утреннее солнце щедро заливало ярким светом плетеные кресла, но все внимание ребят мгновенно приковал к себе незваный гость.

Прямо посреди комнаты, нагло подперев плечом дверной косяк ведущей на кухню двери, стоял Стас Орлов.

Прекрасное, чистое утро, которое начиналось для них так светло и сказочно, вдруг с хрустом раскололось на две абсолютно равные части: все то, что было до этого тревожного звонка — и то суровое, что неизбежно начнется прямо сейчас.

Примечание от автора:'Стас — это цветочки ⚔️Завтра — ягодки. Готовы? Запасаемся попкорном"🤭🤫

Глава 28 Утро становится совсем недобрым

Стас не верил собственным глазам. Он стоял посреди залитой утренним солнцем гостиной, намертво сжимая в руке роскошный букет алых роз — таких вызывающе дурацких, дорогих и абсолютно ненужных сейчас, — и оцепенело смотрел, как Катя медленно спускается по лестнице. И ведет за собой за руку этого ублюдочного, ненавистного Воробьева.

Они были вместе. Их пальцы были намертво переплетены. И этот нищеброд Воробей только что спускался прямиком из ее спальни. Из ее комнаты, куда сам Стас не имел доступа с десяти лет, как бы ни выпрыгивал из штанов и какие бы дорогие презенты ни швырял к ее ногам.

Внутри у Орлова в эту секунду что-то с сухим, глухим хрустом сломалось в щепки. Не кости, нет. Рушилось что-то гораздо более важное. То, что он годами эгоистично считал своей личной собственностью, своей неприкосновенной территорией и своей — пусть и далеко не по праву — девочкой. А теперь этот… этот жалкий оборванец, этот Воробей, который в жизни даже паршивого собственного автомобиля не имеет — он там был. И Катя при этом совершенно не выглядела расстроенной, наоборот через строгий взгляд все равно пробивались лучики счастья.

А ведь Стас приперся сюда с искренними извинениями. Конечно, не за то, что на загородной трассе знатно разукрасил челюсть этому упырю. За подобные вещи Орлов не извинялся никогда, ни перед кем и ни при каких обстоятельствах. Он ехал извиниться за то, что Катя тогда в машине сильно испугалась. За то, что она плакала на пассажирском сиденье его «доджа». За то, что он в порыве слепой ревности слишком сильно перегнул палку и переступил черту.

Но теперь Стас уже физически не видел перед собой ни той напуганной Кати, ни этого глупого веника роз в своих пальцах, ни светлой уютной гостиной. Перед его взором пеленой стояла только одна наглая рожа этого Воробья со следами его же ударов.

Ванька тоже смотрел на Стаса сверху вниз, не отрываясь ни на долю секунды. Так бы они и продолжали неподвижно стоять, буквально прожигая друг друга насквозь и перекидываясь волнами глухой, звенящей ненависти через все пространство комнаты, если бы Катя не сделала последний шаг с лестницы и не оборвала эту тишину хлестким вопросом:

— Ты зачем сюда приперся?

Стас медленно моргнул, наконец-то разрывая этот удушливый визуальный контакт с Иваном. На ходу он судорожно натянул на лицо свою привычную, хорошо знакомую Кате маску ледяной небрежности. Будто вообще ничего не случилось, будто он оказался возле ее дома совершенно случайно, и вся эта сцена ему глубоко безразлична.

— Вот тебе и официальное «доброе утро», Катенька, — вкрадчиво произнес он, задумчиво рассматривая зажатые в пальцах розы — тяжелые, махровые, с крупными искусственными каплями воды на бутонах. Такие же фальшивые, как и все его напускное утреннее спокойствие.