Кошачьи когти заскребли по мокрой коре, пытаясь уберечь и себя и своего спасителя, но тщетно. Матвей дернулся, пытаясь удержаться, и потерял равновесие.

Раздался громкий треск. Сухой сучок, на который он наступил, обломился, и Матвей вместе с котом с глухим стуком рухнул вниз. Прямо на мягкий, примявшийся от дождя газон между деревом и парковкой.

Кот Матвей, едва коснувшись земли, пулей пролетел мимо хозяйки и скрылся под крыльцо кафе. А Матвей-человек остался лежать на спине, глядя в черное небо. На него падали крупные капли.

— Матвей! — закричала Ната.

Она упала на колени прямо в мокрую траву, не чувствуя, как холодная земля пропитывает джинсы. Схватила его за плечи, потрясла.

— Ты живой? Ты живой, дурачок⁈ — голос ее сорвался. — Зачем ты полез⁈ Зачем⁈

— Ты что… плачешь? — глухо прохрипел Матвей. Бок после удара о землю отозвался тупой болью, но на бледной, довольной физиономии парня все равно расцвела счастливая улыбка. — Нат, ты из-за меня плачешь?

— Ничего я не плачу, это просто дождь идет! — моментально спустила его на землю Наташа, поспешно размазывая пальцами капли по щекам и сердито шмыгая носом.- А если бы ты разбился⁈

— Но не разбился же, — он попытался улыбнуться, но вышло криво.

Она смотрела на него — мокрого, в грязи, без очков, с царапиной на скуле, — и вдруг, совершенно забыв про свою гордость и вчерашние обиды, крепко, отчаянно обняла его за шею. Прижалась щекой к его мокрой щеке, чувствуя, как колотится его сердце.

— Дурак, -повторила она.

Матвей неловко, но осторожно положил руки ей на спину. Прижал к себе, вдыхая запах ее волос. Они пахли кофе и немножко корицей.

— Нат, — тихо позвал он. — Вчера на озере… С Агриппиной у меня ничего нет и быть не может. Она мне не нужна. Мне нужна только ты. Ты мне веришь?

Наташа замерла. Она бережно смахнула с его лба прилипший зеленый листок, шмыгнула носом и прошептала:

— Верю.

Он улыбнулся, пытаясь сфокусировать на ней взгляд.

— Надо найти твои очки.

Они встали, отряхиваясь. Ната подобрала очки на тротуаре. Они были целые, слава Богу, — и протянула ему. Матвей надел их, поправил, и мир снова стал четким. Как и его мысли о том, кто ему на самом деле нужен.

На крыше кафе Иван и Катя сидели рядышком, словно два ангела-хранителя, и синхронно, счастливо улыбались. Дождик понемногу усиливался, и Ванька открыл зонт и крепче приобнял Катю за плечи.

— Сработало, — сказал он.

— Сработало, — повторила Катя и чмокнула его в щеку.

Они смотрели вниз, на Матвея и Наташу, которые, держась за руки, медленно шли к кафе. Оба мокрые, оба счастливые. Кот Матвей уже сидел на пороге и с невозмутимым видом вылизывал лапу, делая вид, что ничего не случилось.

В эту теплую, омытую ливнем ночь на маленькой городской улице все были счастливы.

Глава 19 Первое ранение пахнет колой и силиконовыми сердечками

Лепесток третий — Надежда

Этот день не задался с самого начала.

Полинка заболела. Наверное, подцепила какую-то инфекцию в детском саду и еще с вечера шмыгала носом и покашливала. А посреди ночи у нее резко поднялась температура. Ванька проснулся на рассвете от ее кашля, тихого, сухого и надрывного, от звука которого у него самого болезненно сжималось горло.

Мама вызвала врача из детской поликлиники. Педиатр приехала на удивление быстро. Пожилая, уставшая женщина в строгих очках, с вечно озабоченным лицом и видавшим виды медицинским чемоданчиком из старых времен. Она долго выслушивала Полинку стетоскопом, тщательно осмотрела покрасневшее горло, быстро набросала рецепт на бланке, а потом негромко произнесла то, от чего у Анны Леонидовны мгновенно побелели губы:

— Из-за высокой температуры у девочки сильная тахикардия. И мне не очень нравится, как звучит сердце… Прослушивается небольшой шум. Нам нужно в ближайшие дни обязательно показаться кардиологу. Вы только раньше времени не паникуйте, обследуемся для контроля, но проверить надо.

Сердце Полинки. Эта вечная, фоновая тема, о которой они дома старались лишний раз не думать, но которая всегда висела над ними как дамоклов меч. С самого ее рождения

за каждым чихом мелкой, за каждым ее случайным «ой, у меня тут колет» приходилось следить с удвоенным, паническим вниманием. Местные врачи в один голос твердили — ничего криминального, обычная возрастная аномалия, девочка перерастет, нужно просто наблюдаться. Но мама все равно сходила с ума от тревоги. И Ванька переживал не меньше. Они слишком хорошо знали, что эти «безобидные» аномалии порой ведут себя непредсказуемо, и грань между «перерастет» и «нужно оперировать» бывает пугающе тонкой. Хуже всего было то, что Полинка, совсем еще кроха, уже прекрасно знала взрослое слово «кардиолог» и ни капли его не боялась. И именно это детское хладнокровие пугало сильнее всего.

Ванька, который в этот момент застыл в дверях детской с кружкой горячего ромашкового чая в руках, похолодел. Комната вокруг него словно замерла, а пальцы судорожно вцепились в керамические бока. Их старый, тщательно скрываемый семейный кошмар, который они так долго пытались забыть, снова постучался в дверь.

— Придется тете Оле звонить, — устало выдохнула Анна Леонидовна, закрывая входную дверь за ушедшим врачом. — Прямо сейчас наберу, пусть выезжает.

— Мам, а ты сама не можешь остаться? — спросил Ванька, ставя нетронутую кружку чая на тумбочку в прихожей. — Взяла бы выходной или больничный…

— Какой больничный, Вань? Конец учебного года, у меня выпускные классы, проверки, комиссии, — она бессильно провела рукой по бледному лицу. — Меня директор заживо съест, если я сейчас не явлюсь. Тетя Оля все равно собиралась к нам в гости на следующей неделе, просто приедет пораньше. Посидит с Полей, пока я в школе.

Ванька невольно поморщился.

Тетя Оля была папиной сестрой из Питера. Женщина властная, громкая, с вечным «а вот у нас в Петербурге» и неистребимой привычкой совать нос в чужие дела. Ванька ее, мягко говоря, недолюбливал. Точнее, терпеть не мог ее визиты, потому что каждый ее приезд означал для него неизбежную депортацию на старую скрипучую раскладушку на кухне.

— Она надолго? — осторожно спросил Ванька.

— Пока Полинка полностью не поправится, — вздохнула мама. — Вань, ну а что мне делать? Мне сейчас очень нужна помощь, я разорваться не могу.

— Ладно, — он не стал спорить, прекрасно понимая маму. — Главное, чтобы с мелкой все было хорошо.

Он тихонько приоткрыл дверь и зашел в детскую. Полинка спала — растрепанная, с влажными волосами, прилипшими ко лбу от недавнего жара, и бледным личиком. На прикроватной тумбочке лежала его старая большая бейсболка, которую сестра носила практически не снимая. Сейчас, затерянная среди подушек и простыней, Полинка казалась совсем крошечной и пугающе беззащитной.

Ванька осторожно присел на край кровати, поправил сбившийся край одеяла и бережно убрал мокрую прядку с ее щеки. Малышка даже не пошевелилась, только тяжело, прерывисто вздохнула во сне.

Иван взял со стола чистый листок бумаги и быстро набросал карандашом их привычный секретный шифр:«Старушка, поправляйся скорее. Я куплю тебе целую гору шоколадных конфет, как только ты выздоровеешь. Твой конь Ванька» . Он аккуратно положил записку на подушку, прямо рядом с ее расслабленной детской ладошкой.

На работу он уходил с по-настоящему тяжелым сердцем.

— Если что-то изменится, звони сразу же, — строго сказал он маме уже на пороге, завязывая шнурки. — По любому поводу насчет Полинки. Я брошу все и приеду.

— Не волнуйся, Ваня, — мама попыталась ободряюще улыбнуться, хотя в ее глазах все еще была тревога. — Жаропонижающее наконец подействовало, она крепко спит. Иди, работай.

В автосервисе было душно. После вчерашнего дождя жара вернулась с удвоенной силой. Асфальт плавился, воздух дрожал, и даже тень под ивой казалась раскаленной.