Катя так и осталась неподвижно стоять посреди разгромленной комнаты, бессильно глядя на закрытую дверь. Слезы непрерывно текли по ее бледным щекам — тихие, горячие, соленые. Любовь Федоровна молча поднялась со своего кресла, подошла к ней со спины, крепко обняла и ласково прижала свою седую голову к ее вздрагивающему плечу.

— Все обязательно наладится, внучка, — спокойно, убаюкивающе прошептала она, гладя девушку по волосам. — Настоящая любовь, она ведь всегда сильнее. Сильнее упрямых дураков, сильнее глупых мужских обид и сильнее любого отцовского гнева. Главное — вы только сами сейчас не сдавайтесь. Слышишь меня?

Катя судорожно всхлипнула и доверчиво уткнулась носом в теплое бабушкино плечо, наконец-то давая волю слезам. А за окном дома в Родниках тем временем неумолимо разгорался новый день — хмурый, пасмурный, затянутый серыми грозовыми тучами и совершенно не похожий на то раннее сказочное утро, которое еще час назад сулило им с Ванькой абсолютное счастье.

Глава 29 Целый мир рушится

Это хорошо, что Ванька ехал обратно в автосервис на заднем сиденье обычного такси. Если бы в этот момент он сам был на колесах, сто процентов впечатался бы на первом же крутом повороте в ближайший бетонный столб. Или в дерево. Или в лоб встречной фуре. Голова бешено кипела, в ушах оглушительным набатом стучала кровь, а перед глазами все плыло. И далеко не от Стасовых ударов, нет, — от того, что все его нутро прямо сейчас с треском разрывалось на мелкие куски.

В голове непрерывным, удушливым хороводом крутились ледяные слова Шефа. Мерзкие, подлые намеки Стаса. И Катины синие глаза, снова полные бездонной, невыносимой боли.

Иван судорожно зажмурился и со всей силы прижался лбом к прохладному боковому стеклу машины, но даже это не приносило облегчения. Мысли исступленно жужжали в голове, как рой озверевших, потревоженных ос.

В боксе его уже ждали.

Подколки Валеры, пустой брех Тоши.

— О, глядите-ка, наш начальник пожаловал! — начал он с привычной язвительной издевкой, но договорить так и не успел.

Ванька обрушил на него всю скопившуюся ярость одним только взором. Валера испуганно развернулся на пятках и скрылся в глубине ангара. Иван не успел даже пальцем его тронуть. Достаточно оказалось одного-единственного взгляда: странного, полного такой первобытной, дикой жестокости, что Валера моментально побледнел и растворился за углом.

Гарик тоже попал под горячую руку. Он встревоженно подошел, желая по-дружески расспросить что стряслось и бережно положил ладонь ему на плечо. Ванька с силой сбросил ее, яростно рявкнув в ответ что-то настолько резкое и нецензурное, что Гарик, глубоко обиженный и удивленный, молча отошел в сторону, решив больше не лезть на рожон.

Голова натурально взрывалась от давления.

Не помня себя от бессилия, Ванька судорожно схватил первое попавшееся под руку тяжелое железное колено глушителя со стеллажа и со всей дури швырнул его в кирпичную стену. Оглушительный звон металла, глухой, раскатистый удар — и в боксе воцарилась гробовая, звенящая тишина.

На него больше никто не смотрел. Точнее, механики смотрели, но усиленно делали вид, что увлеченно ковыряются в моторах и ничего не замечают. Тоша испуганно притих в дальнем углу у верстака, Валера не высовывался из смотровой ямы, и даже Палыч, который сегодня на удивление был почти трезв, лишь молча покосился на него со своего навесного балкона и не произнес ни единого напутственного слова.

А в следующую секунду в кармане комбинезона надрывно запел мобильный телефон.

Этот звонок из дома стал для него финальным, добивающим ударом под дых.

— Ваня… — мамин голос в динамике был совершенно чужим, надломленным. — Ванечка, Полинку на скорой в больницу увезли… Сердце, сынок.

Ванька застыл, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Сколько же слез должно сегодня пролиться в этом проклятом городе? Сколько боли способен в одиночку выдержать один обычный человек?

Ванька абсолютно не помнил, как вылетел из бокса на улицу. Вслепую, на ходу он сорвал со щитка ключи от первой попавшейся машины — какой-то клиентской «тойоты», которую как раз чинили в кузовном, прыгнул за руль и с ревом вылетел со двора.

Он летел по разбитым дорогам, совершенно не замечая красных сигналов светофоров, не слыша оглушительных сигналов подрезаемых машин и не видя никого вокруг. В его голове билось лишь одно-единственное слово:«Полинка. Полинка в больнице. Полинка…»

Как? Как вообще такое возможно⁈ Ведь еще вчера ночью она бодро скакала на постели от радости! Крепко обнимала его своими маленькими ручонками, заливисто смеялась, требовала конфет и пацанскую сказку про Воробьишко! Как ее могли экстренно увезти на скорой?

Иван с визгом тормозов бросил «тойоту» у крыльца кардиологии, ворвался в душный приемный покой, едва не снес с петель тяжелую пластиковую дверь и диким взглядом обвел холл. Мама сидела на колченогом стуле в углу. Мертвенно-бледная, с опухшими от слез глазами, судорожно сжимая в пальцах измятый платок. Увидев влетевшего сына, Анна Леонидовна резко вскочила и порывисто бросилась к нему на грудь.

— Ванечка… — ее голос мгновенно сорвался на глухой хрип.

— Что с ней, мам? Говори! — он крепко взял ее за дрожащие плечи, заглядывая в лицо.

— Операция нужна… — мама судорожно всхлипнула. — Врач сказал, больше без нее не обойтись, клапан не справляется. Сердце… там… надо…

Она не договорила, беспомощно уткнувшись лицом в его грязную рабочую футболку. Ванька намертво прижал ее к себе, остро чувствуя, как мелко и страшно она дрожит всем телом. Сильная, строгая женщина, всегда державшая всю их жизнь под тотальным контролем, сейчас рассыпалась на его глазах в мелкие щепки.

— Это же какие деньги, Вань… — едва слышно выдохнула она ему в грудь. — Какие бешеные, страшные деньги нам теперь нужны…

— Мам, тихо. Все хорошо. У нас же есть заначка на сберегательном счету, — сказал он. — Мы ведь предполагали, готовились к этому. Не реви, слышишь? А то Поля увидит твои слезы и испугается.

— Да какой счет, Ванечка⁈ — Анна Леонидовна в отчаянии подняла на него заплаканное лицо. — Там на счету копейки, их даже на треть платных медикаментов и обследования не хватит! Где мы найдем такую огромную сумму⁈

— Продадим гараж, — отрезал Ванька, даже не задумываясь. — Отцовский гараж. Найдем деньги, мам, слышишь? Придумаем. Я лично все придумаю.

Он лихорадочно успокаивал ее, бережно гладил по вздрагивающей спине, а сам физически ощущал, как на его собственной шее мертвой хваткой затягивается тугая, ледяная петля безысходности. Деньги. Операция. Единственное, что связывало их с погибшим отцом — старый гараж, ключ от которого Полинка прятала под подушкой.

— К Полинке в палату сейчас вообще пускают? Можно мне к ней зайти? — глухо спросил он, оглядываясь на закрытые двери палаты.

Мама лишь молча, беспомощно кивнула, утирая слезы краем платочка.

Иван тихонько приоткрыл тяжелую дверь и зашел в палату. Полинка спала — совсем маленькая, хрупкая, под приглушенный, размеренный стук медицинских мониторов. Из тонкой ручки тянулись прозрачные пластиковые трубки капельницы. Лицо сестренки казалось почти таким же белым, как и больничная подушка, губы пересохли, и только черные пушистые ресницы мелко, тревожно дрожали во сне. Рядом, на тумбочке у изголовья, лежала его старая потрепанная бейсболка. Кто-то ( наверняка мама) заботливо положил ее туда, чтобы Полинка, едва проснувшись, сразу увидела рядом частичку родного дома.

Ванька очень осторожно, боясь издать хоть единый лишний звук, присел на самый край металлической кровати. Он бережно взял ее маленькую, прохладную ладошку с едва заметными синими прожилками вен и аккуратно поднес к своим губам.

— Поля… — едва слышно, самым сокровенным шепотом прошептал он в ее ладонь. — Старушка, пожалуйста, поправляйся. Ты у меня самая сильная во всем мире. Ты обязательно справишься, слышишь? Воробьишко тебя никому в обиду не даст.