— Удача бывает разной, Кать. Эта, например, сегодня пыталась от тебя сбежать, — он протянул ей свою находку на открытой ладони. — И, кажется, она выбрала меня, чтобы я вернул ее тебе.

Катя посмотрела на его руку, и странная задумчивость на ее лице сменилась мягкой улыбкой. Она накрыла его ладонь своей, но брать листок не стала.

— Знаешь, Вань… оставь его себе, — тихонько сказала она. — Пусть этот настоящий листок будет у тебя. Как противовес… всему этому серебру. — Она кивнула на висельника и листик на цепочке. — И… Мне кажется, тебе он нужнее. Чтобы ты всегда оставался собой, даже если все вокруг действительно перевернется.

Она улыбнулась ему на прощание и легко выскользнула из машины. Иван сидел в «додже», сжимая в кулаке теплый пластик с клевером, и смотрел ей вслед. Он так и не понял, почему Катя так долго разглядывала подвеску, но внутри поселилось странное чувство, будто этот вечер был только началом какой-то очень сложной игры.

Глава 4 На душе становится теплее

— Я дома! — объявил Ванька с порога, как всегда.

Он еще не успел поставить кроссовки на полку, как из кухни вылетел маленький ураган по имени Полинка. Сестрёнка повисла у него на шее — теплая, пахнущая яблочным шампунем и чем-то сладким.

— Ой, обезьянка, полегче! Задушишь!

— Ваня! Ванечка мой! — Девочка ловко, словно настоящая обезьянка, обхватила брата босыми ногами и еще крепче — руками. — Ты сегодня та-ак долго! Я тебя жду-жду!

— Кстати да, кто-то уже должен быть в постели и видеть тридесятый сон. Мама работает?

Полинка кивнула и показала на Ванькину комнату. Дверь была закрыта, но мамин голос слышался — размеренный, терпеливый, объясняющий кому-то правила и падежи. Ванька узнал этот голос за тысячу интонаций: уставший, но не сдающийся.

— Пойдем, Ванька, я буду тебя ужином кормить! — Девочка проворно перебралась к нему на спину. — Давай, мой конь, скачи на кухню!

— Тпру! Конь должен умыться и помыть руки.

— Копыта! — поправила Полинка.

— Точно.

Пока Иван умывался, маленькая хозяюшка уже достала тарелку, ложку и принялась зачерпывать половником суп из кастрюли. Язык она прикусила в уголке рта — Полинка всегда так делала, когда была предельно сосредоточена.

— Что делаешь? — Брат появился на кухне, и Полинка тут же придвинула табурет к столу. Взяла Ивана за руку, усадила. И даже хлеб подала — криво нарезанный, с неровными краями, но видно, что со всей душой.

— Мама суп сварила. Вот.

Ванька сел, взял ложку и с удовольствием пододвинул тарелку. В аппетитно пахнущем золотистом бульоне плескалось мясо, картошка, лапша… и морковь.

Иван поморщился.

Он не переносил морковку на дух — ни сырую, ни вареную. Вареная, пожалуй, была еще хуже: сладкая, рыхлая, с противным хрустом, от которого сводило скулы. И сколько он ни говорил маме, она все равно клала в суп эту дурацкую морковку!

— Вань, я хотела вытащить ее, но не успела, — Полинка надула щеки и вздохнула с такой искренней горечью, будто речь шла о спасении мира. — А.

Она открыла рот и показала пальцем: давай сюда. Полинка как раз-таки морковь любила — оранжевые кругляши уходили у нее на ура. Так они и ели сообща: Ванька — суп, Полинка — морковку. Один спасал другого от кулинарной несправедливости.

— Я тебя спасла, Вань! — объявила девочка и хитро прищурилась. Локотки подпирали щеки, темные глазки следили за реакцией брата.

Ванька делал вид, что ничего не понимает. Это был их с Полинкой старый ритуал: она что-то клянчила, а он притворялся слепым, глухим или немым. Но в конце концов игра взрывалась общим смехом, и брат всегда шел на поводу у маленькой сестренки.

— Братик, расскажи сказку! А то я не засну!

— Что? Сказку? Ты что, старушка? Тебе же сто и пять, какие сказки.

— Не сто и пять! Мне просто пять!

— Но скоро уже шесть.

— Просто шесть, Ваня! Ну, расскажи сказку!

— Ладно, старушка, беги умывайся и в кровать. Я скоро приду.

Иван убрал тарелку в раковину, задвинул табурет под стол и поймал себя на мысли, что сегодня расскажет Полинке не старую сказку, а новую. Про Катю. Потому что все его мысли сегодня были о Кате — о ее синих глазах, о бархатном мешочке с семенами, о том, как она сжала его ладонь и мир вокруг замер.

Полинка переоделась в пижаму с синичками, но ложиться не спешила. Когда Иван зашел в ее комнату, сестренка сидела на кровати и листала его тетрадку с зарисовками — ту самую, куда он срисовывал типажи из автосервиса.

— Братик, а это кто? — Она тыкала пальцем в Шерхана с головой Валерки Полено и Табаки с заискивающей улыбкой ненавистного Тоши.

— А ты знаешь, что случилось с любопытной Варварой? — Иван прищурился и легонько ущипнул Полинку за нос. — Когда успела достать мою тетрадку?

— Я босе не буду, — прогундосила девчонка, зажав нос ладошкой.

— Тогда под одеяло, быстро!

Полинка шмыгнула под одеялко вместе с носом. Одни глаза остались — большие, карие, в точности как у матери, как у самого Ивана. Смотрели на него оттуда, из полумрака, с надеждой и доверием, от которого щемило в груди.

— Ваня, а что ты еще нарисовал?

— Давай закрывай глазки. Ты же сказку просила. Хочешь, например, новую — про то, как Воробьишко встретил Цветочную Фею?

Ванька снова подумал о Кате и невольно улыбнулся. В полутьме комнаты эта улыбка была почти незаметна, но Полинка — чутье у нее было знатное — почуяла что-то необычное.

— А она красивая? — шепотом спросила девочка.

— Кто?

— Фея.

— Очень, — так же шепотом ответил Иван. — Самая красивая.

— Не хочу про фею, — вдруг передумала Полинка. — Хочу про девочку, которую злая колдунья превратила в старушку. Чтобы ее потом расколдовали.

— Хорошо. Только чур — глаза закрыты.

— Даже один глазик нельзя открыть?

— Даже один.

Иван откашлялся, устраиваясь поудобнее на краю кровати.

— Жила-была хорошая девчонка с милым курносым носиком и темными глазами…

Он говорил тихо, размеренно, вплетая в сказку Полинкины любимые детали — волшебные бусы, говорящего ворона, доброго мастера, который чинил сломанные звезды. Девочка слушала, затаив дыхание, и только иногда поправляла:

— А колдунью пусть съедят драконы!

— Пусть, — соглашался Ванька. — Пусть съедят.

Когда он закончил, Полинка уже спала. Ровно дышала, раскинув руки в стороны, — беззащитная, смешная, вся в сбившейся пижаме. Иван бережно подоткнул одеяло, поправил подушку, выключил свет на прикроватной тумбочке и тихо вышел из комнаты.

На кухне он только взялся за грязную тарелку в раковине, как появилась мама. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, плечи чуть опущены — но, увидев сына, улыбнулась той особенной улыбкой, которая бывает только у мам, которые ждали весь вечер.

— Давай чаю попьем, — сказала она, мягко отстраняя его от раковины. — Оставь посуду, я сама.

— Устала?

— Горячая пора, Вань. Конец учебного года, экзамены — репетитора с ногами и руками отрывают. — Она поставила чайник и обернулась. — Но я рада. Хорошая возможность подзаработать. Деньги всегда нужны, а нам особенно.

Она села за стол, и вдруг — сквозь всю накопленную за день усталость — в ее глазах вспыхнуло что-то живое, почти озорное.

— А ты сегодня какой-то другой.

— Другой? — Ванька насторожился. — Почему?

— Светишься. — Мама наклонила голову, внимательно, по-своему разглядывая его. — Случилось что-то хорошее?

Иван помолчал секунду. Потом широко улыбнулся — позабыв про разбитую губу, про ноющую скулу, про все тревоги, которые терзали его по дороге от Катиного дома.

— Да!

Глава 5 Новый Ванька пугает старого

— Ну-ка выкладывай, — мама отодвинула чашку и сложила руки на столе. Этот ее взгляд — внимательный, теплый, но с хитринкой на дне — Ванька знал с детства. Он означал: «Я все равно узнаю, так что не тяни резину».