— Никто, — она не отвела взгляда, упрямо выдерживая его напор. — Он для меня абсолютно никто.

— Это не ответ, Кать! — он с отчаянием легонько встряхнул ее за плечи — совсем не больно, но от этого резкого движения у нее из глаз по новой покатились горячие слезы. — Откуда мне знать⁈ Может, ты один день проводишь со мной, а на следующий уезжаешь с ним на его пижонских тачках⁈

— Знаешь что, Ваня… — Катя заговорила тихо, медленно и очень устало, как говорят с тяжелобольным, капризным ребенком. — Вот если бы не твоя распухшая пунцовая скула и заплывший глаз, то, ей-богу, я бы прямо сейчас влепила тебе хорошую, хлесткую пощечину. Чтобы дурь из башки выбить.

Ванька на секунду замер. А затем с вызовом крутанул головой и упрямо повернулся к ней другой стороной лица — чистой, небитой, подставляя под удар левую щеку.

— Давай! — зло бросил он, шумно выдыхая через нос. — Сюда еще можно. Бей, если полегчает!

Катя лишь горько покачала головой и разочарованно поджала губы. Вся ее недавняя горячая злость мгновенно ушла, уступив место выматывающей усталости и какой-то давящей пустоте внутри. Она круто развернулась, собираясь уйти к своей машине.

Но Ванька не дал.

Он развернул ее обратно — резко, порывисто, на одном дыхании — и отчаянно впился в ее губы поцелуем. Жестким, до боли, совершенно не обращая внимания на рассеченную губу, которая от такого напора тут же снова лопнула и начала кровоточить.

— Что ты делаешь⁈ — Катя попыталась отстраниться, но он держал ее мертвой хваткой. — У тебя же губы разбиты в кровь! Дурак! Сумасшедший!

А ему в эту секунду было абсолютно все равно на физическую боль. Ему было больно внутри. И он подсознательно хотел этой физической боли как сурового наказания за все те мерзкие, глупые слова, которые он только что ей наговорил. За свое недоверие. За дикую ревность, которая на секунду полностью затмила его разум.

— Ванька! — Катя со всей силы уперлась ладонями ему в грудь и наконец оттолкнула. — Ты вообще в своем уме⁈ Смотри, у тебя опять кровь пошла!

Забыв про все обиды, она тут же порывисто кинулась вытирать его лицо. Нежно, подушечками пальцев, панически боясь сделать ему еще больнее. Но Ванька мягко перехватил ее запястья, сам тыльной стороной ладони вытер проступившую багровую каплю, а затем бережно коснулся пальцами ее собственного лица. Пришлось аккуратно стереть размазавшиеся следы и с ее губ, и с подбородка, потому что, когда целовал, испачкал.

А после Иван крепко, до хруста в ребрах притянул Катю к себе и надежно обхватил ладонью ее светлый затылок. Он просто стал бережно гладить ее по волосам, и она вдруг окончательно обмякла в его руках, послушно уткнулась носом в его широкую грудь и горько заплакала. Тихо, беззвучно, только хрупкие плечи судорожно вздрагивали.

— Прости, — глухо прошептал он ей в макушку, зарываясь лицом в светлые пряди. — Прости меня.

— Ты дурак — беззлобно всхлипнула она, крепче сжимая пальцами ткань его рабочего комбинезона. — Самый настоящий, полный дурак.

— Знаю, — он ласково поцеловал ее в макушку.

— Я ведь клялась тебе сегодня у старого дуба, — тихо сказала она, упорно не поднимая головы от его груди. — Я не из тех людей, кто бросает такие важные слова на ветер.

— И я не из тех, Ириска, — он медленно, успокаивающе гладил ее по спине. — Я просто испугался. Очень сильно испугался.

— Чего именно?

— Что потеряю тебя. Навсегда.

Катя наконец подняла голову и посмотрела на него своими огромными, заплаканными глазами.

— Не потеряешь. Никогда не потеряешь, если сам этого не захочешь.

— Не захочу, — выдохнул он, утирая пальцем ее слезу. — Ни за что на свете.

— И драться больше никогда не будешь? — она осторожно провела пальчиком по его распухшей пунцовой скуле, боясь причинить даже малейшую боль.

— Буду, — честно признался он, криво улыбнувшись. — Но только с теми, кто посмеет тебя обидеть.

Катя открыла рот, собираясь что-то ответить, но договорить она не успела.

— Итак, Монтекки и Капулетти наконец-то помирились! — громогласно раздался веселый голос Гарика.

Он стоял всего в нескольких шагах от Ваньки и Кати, держа руке дымящуюся пластиковую чашку с кофе. Вакса чинно сидела у его ног и с неподдельным любопытством склонив голову набок, внимательно разглядывая обнимающуюся под ивой пару.

— Гарик, иди еще где-нибудь погуляй, а? — беззлобно отозвался Ванька, даже не думая выпускать Катю из своих крепких объятий.

— Гарик, погоди… Ты что, правда читал «Ромео и Джульетту»? — искренне удивилась Катя, с улыбкой выглядывая из-за широкого Ванькиного плеча.

— Конечно читал, — он притворно-обиженно надул губы и поправил бейсболку. — Не надо думать, что если я механик, то какой-то отсталый. Я вообще очень начитанный и высокоинтеллектуальный парень. — Он на секунду мечтательно задумался, разглядывая небо. — Кстати, отличная мысль. Надо будет моей Мальвине что-нибудь эдакое почитать из этого… романа.

— Это вообще-то пьеса, — со смехом поправила его Катя, окончательно оттаивая. — А кто такая Мальвина?

— Да пофиг, монопенисуально, — легкомысленно отмахнулся Гарик. — А Мальвина — это моя богиня. По совместительству — будущая жертва моего непревзойденного шарма.

— Жертва его тщетных и глубоко несчастных попыток, — тихо уточнил Ванька прямо в Катино ухо.

— Она все равно будет моей! — безапелляционно и гордо заявил Гарик, авторитетно поднимая свободный указательный палец строго вверх. — Я к ней подкачу и с ходу прочту: «Я к вам пишу. Чего же боле…» — он сделал театральную паузу, лихорадочно подбирая в голове рифму, но так и не вспомнил: — «…ну, в общем, и ля-ля-ля, и бла-бла-бла там дальше по тексту»!

— А это уже вообще-то из «Евгения Онегина», — сказал Ванька. — Пойди лучше кофе нам нормального свари, филолог.

— Ну вот, стоило девчонке приехать, и я уже никому не нужен на этом празднике жизни, — вздохнул Гарик. Но перед тем как уйти, он все же не удержался и заговорщически, нагло подмигнул Ваньке: — Птиц, а ведь я тебе еще на парковке говорил: надо было ее сразу нормально и качественно засосать — и Катька бы тебя без лишних базаров простила!

— Гарик, вали уже отсюда, ради Бога, — беззлобно цыкнул на него Ванька, но против воли широко улыбнулся разбитыми губами.

— Слушаюсь и повинуюсь, босс! — Гарик шутливо отдал честь свободной рукой к козырьку бейсболки и, весело насвистывая какой-то попсовый мотивчик, неторопливо удалился в сторону ремонтного бокса, уводя за собой таксу. Вакса на ходу то и дело оборачивалась на Катю и Ваньку, одобрительно виляя хвостом.

Глава 25 Нервишки шалят

Гарик снимал квартиру в самой обычной пятиэтажной хрущевке. Таких безликих панелек в Сосновке было подавляющее большинство. Серые потрескавшиеся стены, унылые облупившиеся подъезды, вечный запах борща со второго этажа и утренние очереди на автобусной остановке прямо под окнами. Вопреки ожиданиям, внутри у друга царил образцовый порядок с претензией на брутальный гаражный стиль. В центре внимания — массивный кожаный диван, который Гарик удачно выменял у перекупщика. Напротив него красовалась огромная плазма во всю стену, окруженная аутентичным декором: старыми номерными знаками, винтажными вывесками моторных масел и автомобильными чертежами. Большое окно гостиной выходило прямо на территорию детского сада, куда ходила Полинка. Отсюда сквозь окно были отлично видны качели и горка.

— Так, Птиц, хорош кривиться. Ты у нас сегодня в роли раненого бойца, так что ложись на диван, — распорядился Гарик, размашисто кидая на кожаную обшивку мягкий флисовый плед. — А я себе в углу надувной матрас кину, мне не привыкать.

— Слышь, поэт, не нужны мне эти твои реверансы, — устало отмахнулся Ванька, морщась от боли в челюсти и уже набирая на телефоне номер. — Все, тихо. Маме звоню.

Анна Леонидовна ответила буквально после первого же гудка. Иван сделал глубокий вдох, изо всех сил стараясь, чтобы его приглушенный голос звучал максимально ровно и спокойно: