— Я тебя спасла, Вань! — лучезарно улыбнулась она и тут же съела еще одну.

Ванька замер и перестал есть. Рука с ложкой задрожала.

— Что… что ты сейчас сказала?

— Сказала, что я тебя спасла.

— А я тебя, получается, нет? — хрипло спросил он, с трудом глотая соленые слезы. — Не спас от этой злой питерской тетки Оли, от смертельной болезни сердца…

— А тетьку Олю пускай вообще съест дракон! — безапелляционно заявила ангел, весело рассмеявшись.

И вдруг прямо на глазах Ивана ее старческое лицо начало стремительно расправляться. Густая сетка морщин мгновенно разгладилась, потемневшие седые кудряшки в одну секунду потемнели, став мягкими и пушистыми. Это больше не была Любовь Серафимовна. Перед ним за столом сидела его маленькая, родная сестренка.

Полинка.

Она сидела за столом, беззаботно болтая ногами точно так же, как они тысячу раз сидели на старой кухне в Сосновке и разговаривали обо всем на свете. Только теперь за спиной у Полинки плавно шевелились большие белоснежные крылья с мягкими, пушистыми перьями. Они уже не были прозрачными.

Ванька оцепенело смотрел на нее, не веря собственным глазам.

— Ты… почему ты в старушку-то превратилась, Полин? — хрипло, со слезами спросил он.

— Потому что мне очень нравилась твоя сказка, — она слегка наклонила голову набок, лукаво и тепло улыбаясь. — Ну, помнишь? Где злая колдунья заколдовывает маленькую девочку и превращает ее в дряхлую старушку. И ты сам меня в шутку всегда называл «старушкой».

Она забавно показала ему кончик языка и тут же насупилась:

— А еще ты честно-пречестно обещал отметить со мной мой день рождения… и не пришел. Оставил меня одну. Вредина ты, Вань!

— Полинка, маленькая моя, прости меня! — он в отчаянии порывисто протянул к ней руки через стол, но сестренка почему-то оставалась недосягаемо далеко, словно на другом конце Вселенной.

— А еще ты зачем-то забрал наш ключ… — Полинка обиженно поджала губы, и в ее огромных карих глазах-вишнях вдруг отразилась такая взрослая, глубокая, совсем не детская боль. — А без него… без него доктор там, в больнице, никак не смог завести мое сердечко…

Ванька не выдержал. Он просто зарыдал в голос — громко, навзрыд, совершенно не стыдясь своих слез и беспомощно закрыв лицо ладонями.

— Я хочу все исправить! Слышишь, Поля⁈ — отчаянно закричал он сквозь душащие слезы. — Пожалуйста, скажи мне, как⁈ Я все отдам!

Но Полинку вдруг плавно и мягко подняли вверх ее белоснежные крылья. Легко, невесомо, словно осенний ветер подхватил сорванный лист. Она медленно оторвалась от стула и стала подниматься к высокому потолку особняка, с каждой секундой становясь все более прозрачной, невесомой и призрачной.

— Полинка, нет! Не уходи! — Ванька вскочил с места, рванулся вверх и отчаянно перехватил ее за руку. Но ее ладошка уже ускользала, таяла, просачиваясь сквозь его пальцы, словно холодная вода.

— Как мне все изменить⁈ — из последних сил, срывая голосовые связки, закричал он в оглушительную, заполняющуюся белым светом пустоту.

Ответа не было.

Только тарелка с супом на столе, в котором больше не плавала морковка.

Глава 39 Любовь побеждает

— Ваня! — полетел ему в спину ее полный отчаянной боли крик. — Стой, подожди! Пожалуйста!

Ванька замер как вкопанный посреди дорожки. Он не обернулся, упрямо сжав кулаки, но ноги словно налились свинцом и отказались делать следующий шаг к воротам.

— Мне Гарик час назад звонил… — голос Кати сильно дрожал, срывался на глухой хрип, но она упрямо продолжала кричать, будто интуитивно боялась, что если замолчит хоть на секунду, он уйдет и исчезнет из ее жизни навсегда. — Сказал, что Полинку на скорой увезли в больницу, что вашей семье срочно нужны огромные, сумасшедшие деньги на экстренную операцию! Я дам эти деньги!

Иван неподвижно стоял у калитки. Внутри него в это мгновение все с грохотом оборвалось. Гарик… трепло гаражное, все-таки наплевал на пацанский уговор и набрал ей, ища спасения для мелкой.

Ванька хотел было по инерции шагнуть дальше. Туда, за калитку особняка, за которой его в темноте уже поджидала жестокая засада Стаса с Гошаном, к той самой проклятой дороге на трассе, что неизбежно вела его в пропасть.

Но он остался стоять на месте.

А затем медленно, тяжело повернулся к ней всем корпусом.

Катя стояла на дорожке сада под прожекторами бледная как полотно, с опухшими от слез глазами. Ночной ветер нещадно трепал ее светлые волосы, и в этом

безумном неоновом свете, в этой своей искренней, разделенной с ним боли она была прекраснее и роднее, чем когда-либо в жизни.

Иван стремительно преодолел разделявшие их несколько шагов назад. Он порывисто сгреб ее в свои широкие объятия и до хруста в костях прижал к груди. Спрятал лицо в ее волосах, дыша запахом цветов и ванили, и крепко держал — так, будто панически боялся, что она прямо сейчас тоже растает и исчезнет в этой ночи.

— Прости меня! — глухо зашептал, уткнувшись носом в ее шею. — За все прости, Ириска… За мое дурацкое вранье, за гордость эту проклятую… Прости! Прости!

Она обняла его в ответ. Сначала робко, неуверенно, а затем крепко, отчаянно, до побелевших костяшек вцепляясь пальцами в его футболку. Словно Иван прямо сейчас был единственным прочным якорем, который вообще удерживал ее на этой земле.

Ванька отчаянно хотел сказать Кате что-то еще, миллион раз повторить «спасибо», пообещать, что кровь из носу вернет все до последней копейки, или просто признаться, что она — единственная, ради кого у него вообще бьется сердце. Но все нужные слова окончательно застряли в пересохшем горле.

— Здесь… здесь есть какой-нибудь другой выход со двора? — вместо этого быстро спросил Иван. Он прекрасно понимал, что у парадной кованой калитки его в темноте уже наверняка караулит взбешенный Стас со своими бритоголовыми дружками и Гошаном.

Катя понимающе кивнула.

Она крепко, уверенно взяла его за руку и порывисто повела за собой вглубь территории. Не к главному выезду, а в самую глушь ночного сада мимо пышных клумб с георгинами прямиком к неприметной маленькой деревянной калитке в глухой задней стене забора.

Они быстро шли по ночной дороге в сторону автобусной остановки, крепко держась за руки. Иван физически чувствовал живое тепло Катиной ладони — такое бесконечно родное, спасительное и такое нужное ему прямо сейчас.

А еще он думал, что за эти безумные дни карточный домик его жизни не рухнул. Что, может быть, вопреки всему, еще далеко не все потеряно.

Может быть, у них с Катей еще действительно есть самый главный, честный и чистый шанс.

Эпилог В котором жили долго и счастливо

Лепесток четвертый — Любовь

— А этого злого, страшного Орла пускай вообще съест дракон! — авторитетно заявила маленькая Василиса, смешно округлив большие голубые глаза.

— Ну конечно, пусть обязательно съест, — со звонким смехом ответила девушка, ласково дотронувшись кончиком пальца до курносого носика своей крошки-племянницы. — А Воробьишко и Цветочная Фея будут жить долго и счастливо.

— А расскажи еще одну сказку? Пожалуйста! — умоляюще попросила малышка, поудобнее устраиваясь на подушках.

— Хватит на сегодня, Василис. Время уже позднее, спать пора. А то завтра в детский сад проспишь.

Девочка послушно улеглась, но синие глазки закрывать и не думала. Она завороженно смотрела на свою взрослую, восемнадцатилетнюю тетю, на мягкий свет ночника и на причудливые, танцующие на потолке тени. А Полина сидела на краю ее кровати — совсем взрослая, красивая, с длинными темными волосами и сияющим взглядом. Ее сердце работало как часы, и от былых больничных кошмаров не осталось и следа.

В следующую секунду в комнату вихрем ворвалась пара неугомонных сыновей Ваньки и Кати. Оба темноволосые, но один бойко зыркал карими отцовскими глазами, а другой — мамиными, синими.