Ванька даже остановился, услышав последнее признание Кати.

— Ты серьезно? Ты живешь возле озера.

— И что? А если я возле больницы живу, но операции не делаю?

Он расхохотался.

— Ладно, аргумент.

Катя фыркнула и отвела взгляд.

— В детстве папа пытался научить, но я нахлебалась воды, решила, что это не мое, и с тех пор максимум — по колено.

— Научу, — сказал Ванька так спокойно, будто речь шла о чем-то совсем простом.

Катя тут же посмотрела на него с подозрением.

— А я не утону?

— Не дам.

Она остановилась и серьезно заглянула ему в лицо.

— Ты всегда такой уверенный?

Ванька усмехнулся.

— Нет. Обычно я час думаю, прежде чем заказать шаурму. Но рядом с тобой почему-то все кажется понятным.

Катя тихо улыбнулась и ничего не сказала, только взяла Ивана за руку — не за пальцы, а по-настоящему, крепко, вложив свою ладонь в его. И он сжал ее в ответ.

До Родников они все же доехали на автобусе — время поджимало. На западе еще догорал закат, разливая по небу теплый янтарный свет, а на востоке уже проступали первые звезды — бледные, мерцающие в синеватой дымке наступающего вечера.

Кованые ворота, сад, дом с высокими окнами — все это выглядело как иллюстрация из книги, в которую Ванька никогда не думал, что попадет. Но Катя была рядом, и это делало картину не чужой, а просто другой. Неправильной, но желанной.

Катя прислонилась к калитке спиной и посмотрела на него. В сумерках ее глаза казались почти фиолетовыми.

— Не хочется расставаться, — сказала она тихо.

— Мне тоже. — Иван стоял так близко, что чувствовал легкий аромат Катиных духов, смешанный с запахом вечерних роз из сада, тепло ее тела и собственное сердце, которое вдруг начало биться слишком быстро. Он все еще держал ее за руку и уже почти не думал о самом прикосновении — только о тепле, которое разливалось от кончиков пальцев куда-то в грудь.

— Я хочу тебя поцеловать, — сказал он. Голос чуть дрогнул.

— Зачем ты объявляешь? — Катя улыбнулась.

— А вдруг ты не хочешь? — Ванька попытался улыбнуться в ответ. — И дашь мне по зубам, как Полинка Костику?

Катя рассмеялась — тихо, чуть хрипло, запрокинув голову. И от этого простого, искреннего порыва все между ними будто стало мягче, почти невесомо.

Она шагнула к Ивану сама.

Ладонь легла ему на плечо, задержалась на секунду и мягко скользнула к затылку — пальцы запутались в волосах. Она потянула Ваньку к себе медленно, без спешки, будто боялась спугнуть тишину между ними. Он обнял ее за талию — осторожно, словно боялся сломать, — и Катя почувствовала, как дрожат его пальцы. А потом дрожь ушла сама собой, стоило ей чуть сильнее прижаться.

Катин поцелуй вышел неторопливым и робким, с привкусом шоколадного мороженого и летней пыльцы, но все же таким, от которого захватывает дух, а в голове не остается ни единой мысли. Ванька отвечал на прикосновения губ сначала почти несмело — не от страха, а от неверия, будто все это слишком хрупкое, слишком не настоящее, чтобы быть правдой. Но почти мгновенно что-то внутри него сместилось, отпустило, и он перестал волноваться. Он растворился. В ее губах, в ее дыхании, в том, как ее пальцы гладили его затылок, как ресницы щекотали его щеки.

Мир вокруг исчез.

Не стало ни кованых ворот, ни дорогих домов — ничего. Остались только сумерки, летний ветер, запах роз и — Она.

И вместе с этим ощущением внутри у Ваньки вспыхнуло что-то огромное, яркое, похожее на звездный дождь в планетарии, только настоящее, слева под ребрами…

Когда они отстранились, Катя опустила голову на Ванькино плечо. Ее дыхание было прерывистым.

Они стояли так долго — минуту, десять, час. Время потеряло смысл. Светлячки зажглись в кустах, и откуда-то издалека донеслась музыка — кто-то играл на пианино в открытом окне, неразборчиво, красиво.

— Завтра на озеро? — спросила Катя, не поднимая головы.

— Завтра я снова увижу тебя, — сказал Ванька, улыбаясь в светлую макушку.

Катя нехотя отстранилась и взглянула на Ивана, и улыбнулась той улыбкой, которую он запомнит навсегда.

— Мне пора. До завтра, — сказала она, не сумев спрятать в голосе грусть от расставания.

— До завтра…

Катя пересекла аккуратно подстриженную лужайку, обернулась и помахала на прощание. Она зашла в дом, свет в окне зажегся. А Ванька стоял у калитки еще несколько минут, глядя на закрытую дверь, на окна, на кованые вензеля, которые поблескивали в свете уличного фонаря. Потом повернулся и пошел к остановке.

В голове крутилось одно и то же.

Поцелуй.

И «Невеста».

Он сказал «невеста».

При всех.

При той крикливой женщине, при воспитательнице, при Полинке.

Слово вырвалось само, без раздумий, без паузы, будто сердце уже давно все решило за него.

Стыдно?

Немного. Они знакомы всего ничего, а он уже такое говорит.

Но внутри — глубоко, там, где не соврать самому себе — Ванька знал, что не ошибся. Не сейчас, не завтра, не через месяц. Но когда-нибудь — обязательно. Он женится на Кате.

И это было твердое решение. Не мечта, не «хорошо бы», а именнорешение . Как если бы он выбрал дорогу и теперь просто шел по ней, не сворачивая.

В кармане лежал любимый клевер. Ванька достал его, посмотрел на просвет. Обычный кусочек пластика с засушенным листом внутри.

— Ты работаешь? — спросил он шепотом.

Клевер не ответил. Но Ванька вдруг почувствовал, как внутри разливается спокойствие — ровное, теплое, как тот самый чай, который Катя любила пить в «Орландо».

Он сунул клевер обратно, глубоко вздохнул и зашагал быстрее.

Завтра воскресенье. Озеро. Полинка. Гарик. Матвей. Наташа.

И —Катя .

Глава 12 Вода холодная, а чувства — горячие

На озере решили собраться к четырем часам, когда жара уже спадет и можно будет не опасаться обгореть. Матвей должен был заехать за Ванькой и Гариком, но неожиданно предупредил, что ребятам придется добираться самим — он подъедет позже. Поэтому Иван с Полинкой вышли пораньше и теперь ждали Гарика у подъезда, чтобы вместе взять такси. Тот жил совсем недалеко, за Полинкиным детским садом, но, как обычно, где-то задерживался.

Полинка ожидание переносила плохо. Она взбиралась на лавочку, спрыгивала с нее, потом снова взбиралась, будто проверяла гравитацию на прочность. Потом обнаружила свежую кучу песка, которую недавно привезли для детской площадки, и мгновенно оказалась на ее вершине, приставив ладонь козырьком ко лбу и высматривая Гарика с видом капитана дальнего плавания.

— Надень бейсболку обратно, а то голову напечет! — крикнул Ванька. — И слезь с песка, а то…- Он хотел сказать «попадет», но не успел. Поздно.

Из второго подъезда вышла сухонькая бабулечка с белоснежными кудряшками и пронзительным взглядом. На вид — ангел, божий одуванчик, но Ванька знал эту старушку. Серафима Львовна была тем еще фруктом. Она обвела взглядом клумбу с цветами, за которой следила как часовой, потом детскую площадку — и узрела Полинку.

Девочка заметила опасность, попыталась быстро слезть, но ойкнула и неловко скатилась с песочной горы, растянувшись на земле.

Ванька кинулся поднимать сестру.

— Ну, старушка, ты даешь. Еще никуда не поехали, а ты уже чудишь.

— Я не старушка, — обиженно сказала Полинка, отряхивая коленки.

— А ходишь как старушка — спотыкаешься на каждом шагу. — Иван отряхнул девочке спину и поправил сбившиеся оранжевые шортики.

— Вот она старушка, — Полинка показала за спину брата.

А Серафима Львовна уже спешила к ним, шаркая тапками по асфальту, но двигаясь с неожиданной для ее возраста скоростью. На лице — выражение судьи, выносящего приговор.

— Так-так, — сказала она, остановившись перед ними и оглядывая развернувшуюся картину с таким видом, будто обнаружила шпионскую сеть. — И зачем эта девочка портит песок?

Ванька про себя чертыхнулся. Песок портит. Песок, который кучей лежит посреди двора, не огороженный, не подписанный, вообще ничей. Но спорить с Серафимой Львовной было себе дороже.