Ванька очень долго сидел под деревом, пока вокруг окончательно не стемнело и на город не опустилась самая темная ночь. Лишь тогда он тяжело поднялся на ноги, вернулся к машине и поехал в свой новый, чужой дом.

В огромном особняке Орловых царила удушливая тишина. Непомерно дорогая дизайнерская мебель, мягкий полумрак дорогих торшеров и стойкий, приторный запах духов, оставшихся здесь от чужой матери. Ванька на автопилоте зашел в свою спальню — громадную, пустую и леденяще холодную.

На кожаном компьютерном кресле в углу чинно сидела старушка. И мягко улыбалась.

— Вань, ты только посмотри, какие у меня теперь выросли большие, красивые крылья, — тихо сказала она, и в ее дребезжащем голосе отчетливо сквозь радость сквозила грусть.

Ванька медленно поднял голову, оторвав взор от пола. За ее узкими, худыми плечами теперь действительно пышно белели крылья. Они не были похожи на обычные голубиные или величественные лебединые. Странные, полупрозрачные перышки. Хрупкие крылья мелко дрожали и таинственно переливались всеми цветами радуги в искусственном свете настольной лампы.

— Вижу, — безжизненно, без малейшего интереса в голосе произнес он. — И когда только успела их так махом отрастить?

— Когда ты бездумно тратил шальные деньги Стаса Орлова у перекрестка на бедняков, Иван, — она аккуратно сложила крылья за спиной и бережно пригладила полупрозрачные перья. — Все то, что лично тебе в эти часы казалось единственно правильным и честным, — мои крылья сразу же росли. Шаг за шагом.

Ванька посмотрел на нее своим внимательным, карим взглядом… И в этом его взоре сейчас не было ни детской радости, ни глупого удивления. Только безграничная, выматывающая мужская усталость.

Он больше ничего не стал ей говорить. Парень просто бессильно рухнул на широкую кровать прямо в уличной одежде, в обуви, даже не думая раздеваться. Уткнулся лицом в мягкую подушку.

Ангел тихонько подошла ближе, присела на самый край матраса и ласково погладила его по растрепанным темным волосам своей сухонькой, теплой ладонью, пахнущей полевыми цветами и дорожной пыльцой.

— Мой бедный Ванечка просто очень сильно устал… — едва слышно, убаюкивающе произнесла она, бережно накрывая его плечи легким пледом. — Спи, спи.

Но он не спал. Иван Орлов неподвижно лежал в темноте роскошной спальни, тупо смотрел в одну невидимую точку на стене и без остановки думал о Кате.

О том, как она горько плакала у клумбы. О том, как в панике и брезгливости так и не взяла из его рук заветные ириски. О том, как со всей дури яростно крикнула ему прямо в лицо это страшное, леденящее слово: «Чудовище!».

«Чудовище… — мысленно, с глухим стоном повторил он про себя в подушку. —А ведь, наверное, она сейчас абсолютно права. Я предал свою сущность ради денег» .

Ангел послушно сидела рядом с ним до самой полуночи. Она непрерывно, ласково гладила его по голове и хранила святое молчание. И только ее огромные прозрачные крылья за спиной тихо, сухо шуршали в темноте, то плавно складываясь, то раскладываясь, будто жили своей собственной, отдельной и загадочной жизнью.

Глава 37 Становится трудно дышать

Но Ванька совершенно не собирался сдаваться. Хоть в этой новой жизни, хоть в какой-либо еще.

Он приехал к «Незабудке» самым ранним утром, когда город только-только лениво просыпался в лучах летнего солнца. Катин желтый «жук» уже преданно стоял на своем привычном месте у тротуара. Сердце Ивана радостно ухнуло. Значит, она точно здесь. Внутри лавки.

Он решительно толкнул дверь, и колокольчик над головой звякнул знакомо, тонко. Катя неподвижно стояла за прилавком, увлеченно собирая большой букет: нежные розы, белые лилии и какие-то диковинные синие цветы, точного названия которых Ванька никогда не знал. Ее тонкие пальцы двигались быстро, уверенно, но само лицо оставалось пугающе напряженным, словно она прямо сейчас вела ожесточенный, тяжелый спор с кем-то невидимым внутри самой себя.

— Привет, Кать, — негромко сказал Иван, делая шаг.

— Опять ты пришел, Орлов? — Катя даже не соизволила поднять на него головы. Ее голос сейчас звучал очень устало, без вчерашней слепой ненависти или привычной колючести. Просто смертельная, выматывающая усталость. Она бережно взяла со стола охапку свежих незабудок и принялась аккуратно заворачивать их в плотную крафтовую бумагу. — Тебе действительно лучше прямо сейчас уйти. Я сегодня… особенно невыносимая. Поверь на слово.

— Почему? — осторожно, едва дыша, спросил Ванька, останавливаясь у прилавка.

— Просто… в этот самый день, — коротко, как отрезала, бросила она, бережно завязывая бечевку на букете.

Иван невольно огляделся по сторонам, будто вокруг на стенах можно было наглядно увидеть, какой именно сегодня день. Обычный, теплый летний день. Яркое солнце щедро светило сквозь витрину, шустрые воробьи шумно купались в дождевой луже у самого входа, а где-то вдалеке из открытого окна легкой звуковой дымкой играла попсовая музыка. Совершенно обычный, ничем не примечательный день.

— Катя… — тихо позвал он, протягивая к ней руку.

— Я же русским языком сказала тебе — уйди, Иван, — она наконец-то подняла голову, и он с содроганием увидел в ее глазах то, чего никогда не замечал раньше. Там не было

вчерашней злости. Не было презрения. Там правила бал глубокая, безмолвная, застарелая боль. — Пожалуйста. Не тревожь сегодня людям душу. Ей и так тяжело.

— Каким еще людям, Кать? О чем ты?

Она не успела ему ответить. Над дверью лавки снова настойчиво зазвенел серебряный колокольчик, створка порывисто распахнулась и в прохладное помещение цветочного магазина быстрым шагом вошла Анна Леонидовна. Его настоящая родная мама.

Ванька в ту же секунду забыл, как дышать, чувствуя, как легкие сковывает ледяной панцирь.

Мама выглядела пугающе осунувшейся, бледной и сильно постаревшей. В ее темных волосах теперь отчетливо белела густая проседь, которой в прошлой жизни не было и в помине, под глазами залегли глубокие тени, а хрупкие плечи были бессильно опущены. На Анне Леонидовне было надето строгое черное платье — простое, скромное. В руках она бережно сжимала маленькую плетеную корзинку.

— Здравствуй, Катенька, — тихо, надломленным голосом произнесла она, обращаясь исключительно к Кате и вообще не замечая стоявшего рядом Ваньку. Совсем. Она прошла в сантиметре от него, даже мимолетным взглядом не задев его лица.

— Тетя Аня! — Катя тут же бережно отставила букет в сторону, торопливо вышла из-за прилавка и крепко обняла ее. По-родному, тепло, со слезами на глазах как будто они делали это уже добрую сотню раз.

Ванька оцепенело смотрел на них обеих и абсолютно не соображал, что происходит. Откуда? Откуда они так близко знают друг друга⁈ Ведь он в своей настоящей жизни так и не успел их познакомить.

— Ну что, Катюш, пойдем? — Анна Леонидовна мельком, равнодушно глянула на застывшего в ступоре Ваньку и тут же отвела глаза, как от пустого места. Он был для нее абсолютно чужим, посторонним парнем. Она его не узнавала. — Или у тебя здесь важный клиент?

— Нет, все в порядке, держите цветы, — Катя нежно протянула ей тот самый большой букет, который собирала с утра, а сама поспешно подхватила со стола охапку голубых незабудок в крафте. — Вы идите потихоньку к машине, тетя Аня. Я Вас буквально через минуту догоню.

Мама послушно кивнула и тихими шагами вышла под серебристый звон колокольчика наружу.

В цветочном магазине повисла звенящая тишина.

— Выходи, — ледяным тоном бросила Катя. Ее манера общения изменилась в одну секунду. Голос стал резким и колючим.

Они молча вышли за дверь. Яркое летнее солнце нещадно слепило глаза, раскаленный воздух дрожал от жары, но Ваньке в его рубашке было физически, смертельно холодно.

— Что здесь вообще происходит, Кать⁈ — он в отчаянии перехватил ее за локоть, но она тут же с омерзением вырвалась из его хватки. — Откуда ты так близко знаешь мою маму⁈ Куда вы вдвоем едете⁈