Он медленно прошел в самый дальний угол гаража и бессильно опустился прямо на пол, прислонившись спиной к холодной, шершавой бетонной стене. Потемневший металл ключа он все еще крепко сжимал в кулаке. От тепла его пальцев железо наконец нагрелось, став почти теплым, осязаемо живым.

Иван сидел в темноте долго, обхватив колени руками и низко опустив голову.

Здесь, в этой глухой отцовской коробке, окутанной ночной тишиной, никто не мог увидеть его разукрашенного лица. Здесь наконец-то можно было больше не притворяться сильным, не строить из себя успешного бизнесмена.

Где-то за кирпичной стеной кооператива глухо ухала ночная сова, а далеко на загородной трассе монотонно и приглушенно гудели пролетающие машины. А он сидел в пыльном углу гаража отца, которого не видел уже долгих шесть лет, и мучительно думал о том, как именно дошел до этой страшной, черной точки в своей жизни.

— Пап… — едва слышно, в отчаянии прошептал он в темноту. — Пожалуйста, скажи, что мне теперь делать?

Ответа, конечно же, не было. Старый гараж хранил равнодушное молчание. Только капли дождя шелестели по крыше — кап, кап, кап…

Ванька судорожно закрыл глаза. И в этой густой тишине, в этом родном запахе пыли, мазута и старого железа, он вдруг почувствовал, как крупные слезы — давно забытые, горячие, непрошеные — плотной волной покатились по его избитым щекам.

Иван плакал вовсе не из-за неподъемных денег. Не из-за того, что Шеф его теперь люто ненавидит, а Гошан угрожает расправой до утра.

Он плакал о маленькой Полинке, которая сейчас беспомощно лежит под капельницами. О маме, которая сегодня окончательно сломалась у него на руках. О погибшем отце, которого уже никогда и никакими силами не вернуть назад. И о самом себе. О том маленьком мальчике, который когда-то так искренне и светло мечтал о бесконечном чистом небе, а превратился в загнанного человека, который теперь совершенно не знает, куда ему лететь и ради чего дышать.

А ведь этот гараж свято помнил абсолютно все. Помнил звонкий, раскатистый смех отца, когда они часами вместе возились со старым двигателем. Помнил его широкие руки — сильные, добрые, вечно испачканные в моторном масле. Помнил, как Ванька, будучи совсем крошечным пацаном, часами сидел на перевернутом деревянном ящике из-под инструментов и завороженно смотрел, как отец ловко колдует под капотом их старой «Волги».

«Вот вырастешь большой, Ванек, — ласково говорил он тогда, вытирая лоб шершавой ладонью, — будем вовсю вместе тачки чинить. Или не тачки… Может, ты у меня вообще высоко в небо полетишь, пилотом станешь. Я в тебя очень сильно верю, сын» .

Ванька не выдержал. Защитная плотина внутри него окончательно рухнула, и он навзрыд, в голос зарыдал в глухой темноте, низко уткнувшись лицом в свои колени.

Он действительно не знал, как выбраться из этой глубокой, леденящей ямы безысходности. Не знал, где за пару дней достать астрономическую сумму на операцию. Не представлял, как теперь посмотреть в глаза маме после тех жестоких слов, что выплюнул на кухне.

И совершенно не знал, как теперь смотреть в глаза Кате, чью жизнь он так глупо и нагло запачкал своим красивым враньем.

Вдруг сквозь распахнутые настежь створки гаража, прямо сквозь глухую стену проливного дождя, донеслись чьи-то неторопливые шаги. Какая-то молодая парочка лениво брела мимо гаражных боксов под одним большим зонтом, громко слушая музыку прямо со смартфона. Поздние прохожие скрылись за поворотом кооператива, но хриплые строчки чужого трека успели влететь в открытые ворота, эхом прокатившись по темному помещению:

'Я же тебя никогда никому не отдам —

Пело сердечко и плакали гордые льды.

Наши тела бы могли отыскать по следам,

Если бы мы не забыли оставить следы…'

Ванька судорожно зажмурился. Чужие слова били наотмашь, прямо в цель. Да, их общее с Катей маленькое «сердечко» сейчас плакало, а гордые льды его собственной глупой мужской гордости таяли, превращаясь в эти горькие слезы.

А телефон за стеной удалялся, но надрывный голос вокалиста, смешиваясь со звонким стуком капель по лужам у самого порога, становился как будто еще отчаяннее:

'Дайте мне белые крылья, я утопаю в омуте,

Через тернии, провода, в небо, только б не мучиться!

Тучкой маленькой обернусь и над твоим крохотным домиком

Разрыдаюсь косым дождем. Знаешь, я так соскучился…'

Ванька слушал этот затихающий крик про белые крылья и хрипло, тяжело дышал, глядя на стену воды за порогом. Ему сейчас самому до смерти нужны были эти невидимые крылья, чтобы вырваться из мазутного омута Сосновки, пролететь через все провода, тернии и запреты Алексея Борисовича прямо туда, в Родники. Обернуться маленькой тучкой над ее большим красивым домом и просто разрыдаться косым ночным дождем у ее калитки.

«Знаешь, я так соскучился…Знаешь, я так соскучился…» — едва слышно, угасающим эхом донеслось со двора, прежде чем чужую музыку окончательно поглотил плотный шум грозы.

…А где-то там, на другом конце засыпающего города, в холодной больничной палате мирно спала маленькая девочка. На ее тумбочке лежала старая потрепанная бейсболка. И Полинка даже не догадывалась, что ее старший брат прямо сейчас сидит в пустом отцовском гараже и горько плачет от бессилия.

И она еще не знала, что уже совсем скоро, вопреки всему, наступит новый день.

Глава 31 Все разбивается вдребезги

У Стаса сегодня был день рождения.

Этот личный праздник он твердо решил отметить с максимальным размахом. И не в своей квартире в центре города, где места для толпы маловато, а в огромном родительском коттедже прямо здесь, в Родниках. Там было и просторно, и безумно эффектно для того грандиозного представления, которое он задумал. Трехэтажный особняк с кирпичными башенками, неоновой подсветкой фасада и глухим двухметровым забором как раз то, что нужно, чтобы впечатлить статусных гостей, которые сами давно уже ничему в этой жизни не удивляются.

Пригласительные Орлов разослал еще за неделю. Ответы от золотой молодежи прилетели быстро: абсолютно все клятвенно обещали быть к назначенному часу.

Кроме Кати.

— Кать, ну мы же договаривались, ты ведь обещала прийти, — вкрадчиво процедил он в трубку, когда она в очередной раз попыталась сухо отвертеться от визита.

— Это было до того, как ты начал распускать свои грязные руки и махать кулаками, — деревянным голосом ответила она.

— Кать, если уж ты про кулаки и законы заговорила… — Стас довольно, хищно усмехнулся в динамик, потирая пальцем разбитую челюсть. — То спешу тебя расстроить: я уже съездил в клинику и официально зафиксировал абсолютно все свои побои. Стоит мне черкнуть одну короткую заяву на твоего ненаглядного Воробья и будет твоему гаражному механику клетка. Настоящая, железная, как для самой глупой птички. Года на два общего режима, со всеми вытекающими. Ты ведь этого для него не хочешь, правда?

Катя в трубке глухо, оцепенело молчала.

— Так что, Катенька, сделай одолжение, оденься сегодня вечером покрасивее, — ласково, но с явной угрозой продолжил Стас, наслаждаясь своей тотальной властью. — Я безумно люблю, знаешь, когда ты то свое облегающее синее платье с блестками надеваешь. В нем у тебя грудь просто классно выглядит, так сочно…

Договорить он так и не успел, Катя резко оборвала вызов.

Стас ничуть не обиделся. Он лишь сыто, громко рассмеялся на всю пустую комнату и лениво откинулся на кожаную спинку дорогого кресла, закинув ноги на журнальный столик. В его безупречном плане мести оставался всего один маленький, финальный кусочек пазла. И тогда вся эта мозаика окончательно сложится в идеальную картину его личного триумфа.

Ванька весь день внутренне готовился к тому, что в боксы с минуты на минуту нагрянет вчерашний громила Гошан со своими вышибалами и потребует три тысячи долларов. Но его почему-то не было. Тревожная, гнетущая тишина тяжелым грузом нависла над притихшим автосервисом на Вишневой.