— Мам, привет. Ну как вы там? Как Полинка?
— Температура к вечеру снова немного поднималась, — вздохнула мама в трубку, и в ее голосе чувствовалась сильная усталость. — Но не критично, Ванечка, сбили быстро, так что ты не волнуйся. Она сейчас крепко спит. Ты сам-то где? Скоро будешь?
— Мам, я сегодня у Игоря останусь переночевать, — на одном выдохе выдавил он.
И в ту же секунду его изнутри насквозь прошибло острое, удушливое чувство вины. Надо бы сейчас быть дома, помочь маме, сменить ее у кровати Полинки, дать ей наконец нормально отдохнуть после ночного дежурства у постели сестренки. А он сидит у друга на диване, пряча собственное избитое лицо. В груди противно заскребло, но Анна Леонидовна, словно интуитивно почувствовав его терзания, поспешно добавила:
— И хорошо, сынок, отдохни. Тетя Оля пару часов назад прилетела из Питера, самолет без опозданий сел. Она уже здесь, вовсю на кухне командует и с Полей возится. Так что вообще ни о чем не переживай, мы справляемся.
Ванька невольно поморщился, сильнее сжав трубку. Прилетела-таки. Уже на месте. Значит, завтра с самого утра весь дом будет ходить по струнке под ее чутким питерским руководством, а Ивану гарантирован допрос с пристрастием.
— Вань, а ты чего это у Игоря-то вдруг остаться решил? — мама, как и любая женщина, мгновенно уловила скрытую заминку в его интонации. — Что-то случилось на работе?
— Да нет, мам, все нормально, — он замялся, лихорадочно придумывая безопасный повод. — Просто… в приставку новую порубиться захотелось до поздна. Чтобы вас ночью ключами не будить. Не переживай, высплюсь и утром на смену приду.
— Ну смотри мне, геймер, — голос мамы потеплел, но в нем все еще отчетливо сквозило легкое материнское сомнение. — Ладно, сынок. Спокойной ночи вам там.
— Спокойной ночи, мам. Поцелуй мелкую.
Он сбросил вызов, откинул мобильник на диван и тупо уставился в потолок.
— Птиц, я лапшу заварил! — крикнул Гарик из кухни, гремя посудой. — Живо двигай сюда, пока не остыло.
Они наскоро перекусили прямо у кухонной раковины лапшой быстрого приготовления и сосисками, которые даже на вид казались какими-то пугающе подозрительными: ядовито-розовыми, глянцево-гладкими и пахнущими чистой химией.
— Гарик, ты где вообще этот деликатес откопал? — с трудом пережевывая кусок, спросил Ванька. — Они у тебя что, чисто из манки и туалетной бумаги сделаны? Их, мне кажется, даже всеядная Вакса жрать откажется.
— Не хочешь, Птиц, не жри, — напускно обиделся Гарик, хотя сам к сосискам на своей тарелке так и не притронулся, уплетая одну лапшу. — Тоже мне, выискался барон фон Воробей. С голодухи и не такое сгодится.
Ужин закончили в тишине — каждый думал о своем.
— Кстати, забрал бы ты Ваксу к себе в квартиру, — Ванька оглядел кухню. — Места у тебя тут полно, чемоданами не завалено. Что она вечно в боксе в коробке ютится?
— Ага, конечно, забрал, — Гарик плеснул себе в кружку крутого кипятка. — Меня в ту же секунду хозяйка съемной хаты за шиворот поймает и под задницу на улицу выставит. Она вообще любое зверье на дух не переносит. И потом, я в сервисе весь день с утра до ночи торчу. Она бы тут одна с ума сходила от скуки, а там мы всегда вместе, при деле.
— Ну так и брал бы ее с собой на работу утром, а вечером обратно домой на байке привозил. В чем проблема?
— Ладно, хорош умничать, — Гарик раздраженно отмахнулся. — Привозил… Мне тогда придется новую квартиру искать, где с собаками можно, залог вносить, вещи перевозить. А я на эту канитель сейчас ни времени, ни сил тратить не хочу. — Он замолчал на секунду, глядя в окно на темные качели детского сада. — Отвали, короче, Птиц. Не трави душу.
Ванька не стал дальше спорить. Тема съемного жилья и обустройства была для них обоих слишком болезненной. Парни перебрались в комнату, еще немного поболтали о всяких пустяках, посмеялись и поностальгировали, вспоминая старые школьные истории. Вспомнили, как Гарик в десятом классе на лабораторной случайно спалил учебник по химии, как они тайно лазили через чердак на крышу школы и как на спор бегали стометровку за гаражами. Но чем глубже ночь опускалась на Сосновку, тем тяжелее и тоскливее у Ваньки становилось на душе.
— Птиц, ко мне ночью чтобы вообще без глупостей, не приставать, — сонно предупредил Гарик, укладываясь на надувной матрас.
— Да иди ты к черту… — глухо отозвался Ванька, упрямо глядя в темноту. — И музыку на телефоне выруби. Достал.
— Я под нее хорошо засыпаю, Птиц. Послушай, — пробормотал Гарик.
Комната погрузилась в темноту, и из динамика тихо полились звуки трека «Тима ищет свет». В тишине зазвучал голос, тонущий в басах:«Моя маленькая, не беги… Там, впереди, только холод и лед. Моя маленькая, подожди… Эта волна нас с тобой заберет…»
Песня идеально ложилась на происходящее в груди у Ивана. Музыка вибрировала в углах, и под ее тягучий ритм накопленные проблемы навалились с новой силой. В голове, в такт биту, всплывали слова Стаса:«Посмотри на это ничтожество. Он тебя запачкает. И я сейчас не про кровь…»
Ванька зажмурился, а из телефона продолжало литься: «Моя маленькая, не беги…» Казалось, что их мир накрывает та самая волна, и он ничего не может с этим сделать.
— Ты чего там кряхтишь? — раздался ворчливый голос Гарика. Трек затих.
— Да не спится что-то, — признался Ванька.
— А ты не думай ни о чем, — пробормотал Гарик и через минуту захрапел.
Но в голове сами собой, по кругу, снова и снова всплывали слова Орлова — четкие, едкие, словно выжженные на подкорке отпечатки пальцев.
«Я тут еду и думаю: какой это хрен мою девушку донимает? А это ты, оказывается, Воробей…»
Ванька судорожно зажмурился, попытался силой прогнать это наваждение, но ядовитый голос Стаса в памяти упрямо продолжал шелестеть.
«Она сама села в машину…»
Ванька глухо, мучительно застонал и с силой накрыл голову флисовым пледом, а затем подушкой, будто этот глупый детский жест действительно мог бы помочь ему избавиться от собственных мыслей. Но они нагло жужжали в черепной коробке, как рой назойливых комаров — противно, пискляво и совершенно неумолимо.
Ванька забылся смутным, тяжелым сном только глубоко под утро. Этот сон был тревожным, липким, полным обрывков каких-то бессмысленных лиц, бесконечных загородных трасс и летящего навстречу графитового пластика.
Разбудил его Гарик.
— Пташка, вставай, — Гарик уже вовсю бодро ходил по комнате в одних шортах, держа в руке дымящуюся кружку. — На работу пора, труба зовет.
Ванька с трудом разомкнул тяжелые, словно налитые свинцом веки. Лицо отчаянно ныло после вчерашнего. Он огляделся и с удивлением обнаружил, что почему-то лежит внизу, на надувном матрасе прямо на полу, а вовсе не на мягком кожаном диване, где засыпал. Гарик проследил за его недоуменным взглядом, неторопливо отхлебнул горячий кофе и ехидно усмехнулся:
— Да, чувак, вел ты себя ночью просто паршиво. Свалился на меня с дивана посреди ночи, Катькой во сне называл и облапал всего, пока к стене прижимал. Фу, Птиц, ну фу же! У меня теперь психологическая травма.
Ванька кинул в него подушкой. Гарик ловко, отточенным движением увернулся — чертов кофе в кружке даже не качнулся.
— Налей мне тоже, — хрипло попросил Ванька, садясь на полу.
— Ща, — Гарик пошел на кухню, на ходу бросив через плечо: — Только имей в виду, ночевать сегодня я тебя у себя больше не оставлю. Ну нафиг. Нечего тут на мою девичью честь покушаться.
— Да кому вообще сдалась твоя честь, — пробормотал Ванька, тяжело поднимаясь на ноги и потирая затекшую шею.
На работу они добрались на «ямахе» на удивление быстро. Утро выдалось хмурым, затянутым серыми облаками, но душным и теплым. После вчерашнего безумного зноя природа будто тяжело выдохнула. Ванька искренне надеялся на тихий, спокойный день без лишних происшествий, но не тут-то было. В гараже их уже ждал «теплый» прием.
Валера, который за утро уже успел узнать от Палыча или из приказа Шефа новость о назначении Ваньки мастером, буквально исходил желчью. Он хмуро ходил по территории сервиса и злобно зыркал исподлобья. Тоша, как верная и преданная тень, мелкими шажками крутился рядом со своим кумиром.
