— А тебя, Воробьев, — тихо, зловеще, прямо в лицо процедил директор автосервиса. Его голос сейчас был пугающе спокойным, но в этом ледяном спокойствии крылось что-то по-настоящему страшное. — Чтобы я больше близко возле своей дочери не видел. Ты меня хорошо понял, механик? На пушечный выстрел к ней не подходи. Понял⁈

Ванька посмотрел Шефу прямо в глаза. Жестко, прямо, не отводя своего карего взгляда ни на сантиметр. В его лице не было ни капли страха перед увольнением, ни глупого раскаяния. Только бездонная черная горечь и какая-то странная, надломленная мужская гордость.

— Понял, — ровно ответил он.

Иван с силой сбросил чужую руку со своего плеча и вышел вон из дома.

На дорожке сада он в три размашистых шага догнал Стаса и на ходу со всей дури сбил его плечом — намеренно, мощно, так, что Орлов ощутимо покачнулся и едва не отлетел на клумбу с цветами. Стас что-то бешено прошипел ему вслед, хватаясь за ушибленный бок, но Ванька даже не подумал обернуться.

У самой калитки Ванька нос к носу столкнулся с возвращавшейся Любовью Федоровной. Бабушка медленно шла по дорожке, опираясь на свою неизменную резную трость, и резко остановилась, увидев парня. Растрепанные волосы, свежие капли крови на серой футболке, разбитые губы и дикий, бешеный взгляд загнанного зверя. Пожилая женщина не произнесла ни единого слова, она лишь посмотрела на него долгим, бесконечно понимающим взглядом, в котором не было ни капли осуждения. А затем так быстро, как только позволяли ее старые ноги, поспешила вглубь сада к дому.

Ей по пути встретился Стас, но она только шлепнула его тростью по ноге — мол, убирайся с дороги — и поспешила дальше.

В гостиной Алексей Борисович грузно восседал в плетеном кресле, раздраженно и громко барабаня пальцами по деревянному подлокотнику. Катя неподвижно стояла рядом — навытяжку, словно провинившаяся первоклассница на ковре у директора. Она низко опустила голову, судорожно сжимая побелевшие пальцы в замок и не утирая катящиеся слезы.

Оказалось, что все это время, пока Любовь Федоровна была у соседки, Стас Орлов заявился к их забору с утра пораньше. А следом за ним в Родники нагрянул и сам Алексей Борисович, решивший лично проведать дочь перед офисом. Увидев, что Стас настойчиво звонит в запертую дверь и никто внутри не открывает, не отрываясь от важного телефонного звонка, он вдруг вспомнил старую семейную привычку: запасной ключ всегда лежал на веранде под большим глиняным цветочным горшком у самого крыльца. Именно так Стас, подгоняемый отцом Кати, и попал внутрь дома, застав влюбленных на лестнице.

— Катя, что здесь произошло? — строго спросила бабушка, тяжело входя в холл.

— Да, действительно, что же тут случилось? — ядовито переспросил Алексей Борисович, вскидывая голову. — Самый настоящий разврат у вас под носом случился, Любовь Федоровна! В моем доме!

— Ну, допустим, дом уже не твой, — осадила Любовь Федоровна. — И о чем ты вообще говоришь, Алексей? — бабушка уже полностью вернула себе прежнее королевское самообладание. Она чопорно опустилась в кресло напротив бывшего зятя и спокойно положила трость на колени. — И пусть девочка наконец присядет. Что она у тебя посреди комнаты стоит, как подсудимая? На ней ведь лица нет, посмотри. Катенька, присядь, милая, живей.

— Да она и ведет себя как глупая, малолетняя школьница! — отец сорвался и резко повысил голос на всю гостиную.

— Выросла твоя маленькая девочка, Алексей Борисович, пойми ты это наконец своим упрямым мужским умом…

— Нет! — отец яростно вскочил с места и принялся бешено метаться по разгромленной комнате, едва не пиная ногами растоптанные на паркете алые розы. — Это Вы… Вы тут в Родниках годами потворствуете всем этим ее капризам! Всем этим грязным, недопустимым пошлостям!

— Каким еще пошлостям, Алексей? — Любовь Федоровна даже не подумала повысить голос, но в этой ее ледяной, весомой тишине сейчас было гораздо больше сокрушительной силы, чем во всем его директорском крике. — Катя искренне любит этого мальчика, Ваню. А он всем сердцем любит ее. Ответь мне как мужчина: где конкретно ты тут пошлость-то умудрился увидеть?

Алексей Борисович бросил тяжелый взгляд на Катю. Она покорно сидела на самом краешке стула, смертельно бледная, с опухшими красными глазами, и до крови кусала губу, чтобы прямо сейчас не разреветься навзрыд.

— Взрослые… отношения у нее, видите ли, начались, — глухо выдавил он, кривясь от злости.

— А какие они должны быть в ее возрасте, Леша? — бабушка плавно подалась вперед, не сводя с него проницательного взгляда. — Точно такие же взрослые и отчаянные, как у моей Верочки с тобой двадцать с лишним лет назад. Забыл уже, как у нашего забора крутился?

Алексей Борисович шумно крякнул, мгновенно замялся и как-то неловко, по-детски переступил с ноги на ногу. Былое красноречие Алексея куда-то улетучилось.

— Это… это совсем другое, — буркнул он, отводя глаза.

— Пап, ну какое другое⁈ — отчаянно воскликнула Катя, и ее голос сорвался на крик. — Ты маму тогда искренне любил, на все ради нее был готов! И Ванька меня тоже любит!

— Ах, ну да, твой Ванька, — отец с особым пренебрежением выделил это имя, будто оно было самым грязным ругательством на свете. — Тот самый таинственный «замечательный» парень, о котором ты мне уши за чаем прожужжала. А вот скажи-ка мне, Катя, ты сама-то вообще в курсе, что этот твой Ромео, он обычный нищий работяга из моего филиала автосервиса на Вишневой? Механик рядовой!

— Да, знаю! — Катя упрямо подняла голову, глядя отцу прямо в глаза.

— Подожди-ка… — Алексей Борисович нахмурился еще сильнее, лихорадочно вспоминая детали. — Так это к нему ты, что ли, на днях на своем «жуке» ехала, когда я тебя у дороги поймал? И когда только этот наглюга успел тебя так охмурить⁈

— Пап, ну что у тебя за слова дурацкие из девяностых — «охмурил»? — вспыхнула Катя.

— Катя, его больше не будет рядом с тобой, я сказал! — жестко отрезал отец, ударив ладонью по столу. — Парень просто вовремя сообразил, чья ты дочка, просчитал выгоду и начал тебя технично окучивать, чтобы к кормушке пристроиться!

— Да откуда у тебя в голове эти мысли мерзкие берутся⁈ — Катя порывисто вскочила со стула. — Ты бываешь таким грубым и несправедливым, папа!

— Я не грубый, я заботливый! — он снова сорвался на крик, багровея. — Я просто категорически не хочу, чтобы всякая дворовая шпана возле моей единственной дочери вилась!

— Пап, ты же мне буквально недавно у ворот сервиса сам говорил, что у тебя там работают потрясающие, славные ребята! Нахваливал их!

— Да, они толковые механики! — Алексей Борисович немного сбавил тон, пытаясь вернуть остатки директорского авторитета. — Но, Катя, пойми ты, я говорил это исключительно в контексте работы! В боксах они — прекрасные работяги, золото. Но в личной жизни они — простые крутильщики гаек. А тебе нужен мужчина другого уровня. Такой, как Стас…

Он не успел договорить. Бабушка бесцеремонно перебила его. Очень спокойно, тихо, но так, что каждое ее слово ударило наотмашь, точно в цель:

— Леша, а ты сам-то у нас, напомни мне, с золотой ложкой во рту родился? Сразу таким великим бизнесменом на «мерседесе» на свет появился? Если бы не твой покойный тесть, мой муж, который в тебя поверил и дал денег на первый бокс, ты бы сейчас сам до сих пор в грязной спецовке чужие гайки в гаражах крутил.

Алексей Борисович застыл на месте. Бабушка сокрушительным ударом била по самому больному. По тому далекому прошлому, которое он годами так усердно старался забыть, спрятать от коллег и закопать как можно глубже на дно своей памяти. Он резко вскочил на ноги, его холеное лицо побагровело от дикой обиды, а кулаки судорожно сжались до хруста в костях.

— В общем, Катя, — хрипло бросил отец, принципиально больше не глядя в сторону тещи, — ты меня прекрасно поняла. Никакого Воробьева рядом с тобой с этой секунды быть не должно. Увижу этого механика еще хоть раз рядом — лично прибью.

Он размашистым шагом направился к выходу, взялся за металлическую ручку двери, но на мгновение замер. Будто отчаянно хотел выплюнуть напоследок что-то еще, весомое. Но так ничего и не сказал. Алексей Борисович стремительно вышел вон, грохнув тяжелой дубовой створкой с такой бешеной силой, что хрупкие стекла в оконных рамах гостиной испуганно задребезжали.