— Обошлось? Обошлось? — опять переходит на ультразвук Таир. — Да куда ты лезешь! Стой спокойно!

Это я снова совершаю попытку достать сумку из машины.

— Мне надо позвонить, чтобы меня забрали… — отбиваюсь я от наглых конечностей, которые фиксируют меня на месте.

— Кто? — звереет Нарыков.

— Не твое дело. — Я наконец вспоминаю, что он козел. — Хотя если ты меня вытащишь, можно и не звонить.

Тактика правильная. Испуганный мужик орет. Так эти примитивные особи справляются со стрессом. Надо дать ему задачу. С Таиром тоже прокатывает.

— Ты за руль в таком состоянии не сядешь! — высекает он, и его пальцы на моем предплечье сжимаются тисками.

— Со мной все нормально.

— Ты просто себя не видишь. Ты сейчас еще более ненормальная, чем обычно по жизни. Я тебя отвезу сам.

Он все еще сдерживается и не матерится, может, если бы отпустил себя, ему бы полегчало.

— Первое — я с тобой никуда ехать не хочу. Второе — я не брошу тут машину. Третье — иди ты, на хрен!

Нарыков уже достает телефон и что-то там листает, отвечая мне по пунктам:

— Первое — поедешь, второе — сейчас вызову ближайший эвакуатор, третье — только с тобой, драгоценная.

Эвакуатор — это хорошо. Это значит, не обязательно ждать час, а то и больше, пока доберется Дан. Вот, стоило поставить задачу, как и от Таира появилась польза. Энергия направлена в нужное русло, и больше никто не орет.

Я собираюсь возразить, что эвакуатор и меня вполне сможет эвакуировать, но в этот момент по дороге как раз проезжает вереница фур, и я вдруг чувствую, как колени слабеют и земля уходит из-под ног. Дрожь асфальта под гружеными машинами передается мне, руки захватывает мерзкий тремор.

Нарыков замечает мое состояние и прижимает к себе за мгновение до того, как я начинаю оседать. Накрывает.

— Тшш… Сейчас. Сейчас мы сядем… Чего-нибудь хочешь?

Внезапно накатывает дурнота. Мутит, слюна во рту горькая и вязкая.

— Воды. Воды хочу.

— Ну вот, у меня есть вода, пошли… — Таир ведет меня, как инвалида, к своей машине, припаркованной на обочине. Заправляет меня в салон на заднее сиденье, забирает бутылку воды с переднего и присоединяется ко мне.

Все это время он приговаривает, бормочет какую-то успокаивающую бессмыслицу вроде: «А кто у нас смелая девочка? Кто у нас такая быстрая, дурная, дерзкая…»

Видимо, на нервах я начинаю хихикать и чуть не обливаюсь водой, представив, как Нарыков укладывает спать младших сестер. «А кто у нас такая красавица вся в каше? А кто сейчас, если не уснет, огребет по полной?»

Я не сразу замечаю, что бутылку с водой у меня вытягивают из пальцев. Не сразу понимаю, что Таир меня уже обнимает, а я реву ему в плечо. Не сразу отсекаю момент, когда объятья становятся крепче.

Но меня все устраивает. Держи меня крепко, я хочу чувствовать, что все еще здесь.

И стук, с которым пара пуговиц рубашки Нарыкова падает нам под ноги, уже никого не волнует.

Таир поначалу пытается перехватить мои руки, лихорадочно расстегивающие рубашку, но поцелуя не разрывает, и его благородство рассыпается в труху.

Наверное, я делаю что-то плохое, но мне, откровенно говоря, плевать. Плевать на все: на Амину, на то, что скоро у Нарыкова свадьба, на то, что затонированы в машине только задние стекла, но если кто-то захочет остановиться на трассе, чтобы посмотреть, что происходит внутри, то это его проблемы.

Я однажды видела, что случается, когда легковушка попадает под пресс между двумя фурами. Мне и одной хватило бы. И сейчас меня не волнует даже то, что Таир может быть не совсем согласен с моими действиями. Он мне должен за нервы. И пусть сам разбирается со своей морально-этической дилеммой, если она у него, конечно, стоит.

Сама бы я такое не простила на месте Амины, но она где-то там с подарочками от жениха из командировки, а я здесь на трассе, меня трясет, и мне нужно почувствовать, нет, поверить, что действительно обошлось.

Это даже не совсем сексуальное возбуждение и не имеет ничего общего с теми играми в «сделай так, как будто ты настоял, а я была вынуждена подчиниться», в которые мы играли у Таира в доме. Нет. Это что-то темное, тяжелое, болезненное, и, наверное, на этот раз у Нарыкова останутся после меня отметины. От моих губ, от моих пальцев.

Меня штормит, я хочу одновременно и урагана, стирающего страх, и чтобы в меня проникло обычное спокойствие Таира. Должно же хоть что-то путное передаваться половым путем.

Когда мои пальцы добираются до ремня брюк, Нарыков отрывается от моих губ.

Его темные безумные глаза впиваются в мое лицо.

— Только попробуй сказать, что все это надо прекратить, — шиплю я, открыто встречая взгляд и продолжая расстегивать ремень. Я отлично чувствую, что самая честная часть Таира ничего прекращать не хочет.

Кратковременная борьба отражается на его лице и заканчивается победой инстинктов. Широкая ладонь обхватывает мою щеку, другая рука Нарыкова сжимает грудь, и навстречу этому жесту из меня рвется нечто. Я почти кусаюсь в ответ на жесткий поцелуй, которым Таир будто хочет меня загнать в какие-то рамки, установить свои правила.

Хаотичными движениями мы мешаем друг другу, но все словно в черном мареве.

И вот я уже коленями продавливаю мягкую обивку, задыхаюсь в волосах, лезущих в лицо. Брючки спущены вместе с трусиками, открывая доступ к сокровенному. Я хочу этого: здесь, в эту секунду, именно так и без сантиментов. Нарыкову хватает одного поглаживания моих губок, чтобы понять, что я готова. И все же толстый член с трудом прокладывает себе дорогу в мою глубину. Я чувствую, как он подрагивает, преодолевая сантиметры, и кусаю губы. Забыла уже, какой он толстый, это почти больно, но мне надо так, меня все устраивает. Погрузившись до конца, Таир сильнее стискивает мои бедра. Секундное промедление, и он отпускает себя. Нет места нежности, только первобытное соитие. Сладкое, болезненное, черное, замещающее собой все. Резкие глубокие толчки буквально сминают киску. В салоне поднимается температура, стекла запотевают, хлесткие шлепки бедер и мои хрипы заполняют пространство.

Низ живота напрягается все сильнее, и будто под давлением скопившаяся там страсть жидким огнем разливается по венам, впрыскивается в кровь. Обжигающие нити тянутся через все тело к сердцевине женского естества и свиваются там в тугой клубок. Он пульсирует, вздрагивает и тяжело давит при каждом толчке. Крупная головка массирует изнутри, скользя по смазке, растягивая стеночки, задевая местечко, от которого словно током бьет в клитор.

Скребу ногтями по обивке, будто это поможет мне быстрее прийти к финишу, но с каждым ударом в глубину лишь выхожу на новый виток. Таир наваливается на меня, жар его тела проникает в и без того раскаленное тело, каждая клеточка которого на грани взрыва. Рука Нарыкова проскальзывает под животом, сильные пальцы раздвигают скользкие набрякшие губки и жестко потирают напряженный клитор. И все. Цунами обрушивается на меня, сначала придавливая волной, а потом подбрасывая вверх и снова роняя. И в этом ощущении свободного полета я теряюсь, распыляясь, ухожу энергией в этот мир, транслируя вселенной, что я жива. Нет ничего, чего бы я не преодолела, потому что все — пустяк.

Все мое существо замирает в восторге. Я готова обмякнуть, но Нарыков наматывает мои волосы на кулак, заставляя прогнуться и впустить его еще ближе, хотя и так кажется, что он пронзает меня насквозь. Тело ломит из-за неудобной позы, киску саднит, но жизнь прекрасна. Гранью сознания я отмечаю рык Таира, с которым он ускоряется, и затем рваный хриплый выдох, когда на мою попку ложится россыпь теплых брызг.

Тяжелое шумное дыхание, замедляющийся стук сердца, шум в ушах.

Я не шевелюсь, впитывая в себя момент, стряхивая ужас произошедшего. Оргазм — это маленькая смерть? Ну так Алсу Каримова только что переродилась.

Таир сзади начинает возиться, но я оживаю только тогда, когда слышу шуршание и чувствую кожей влажную салфетку, ликвидирующую следы только что произошедшего взрыва. После гигиенических процедур я медленно привожу себя в порядок рядом с Таиром, занятым тем же. В конце концов мы открываем дверь, чтобы впустить немного воздуха. Атмосфера между мной и Нарыковым не становится разряженнее. Наоборот, произошедшее, так необходимое мне в момент паники и потери контроля, все осложняет. Главное, чтобы Таир не сказал сейчас чего-нибудь ненужного.