Господи, где мои трусы? Ладно, сейчас это не самое главное.

Остро сожалея, что не могу уйти величественно, я семеню в ванную. Блин, замка нет. Ну ладно. Закрыв дверь до щелчка, как только Таир перестает меня видеть, я с минуту исполняю победный танец. Он с ума сходит! Ничего-ничего! Мы еще доведем процесс до конца!

Взгляд мой падает на отражение в зеркале, и настроение портится.

Ну вот и для кого я старалась? Пока я была при параде, мы сидели без света. Когда свет появился, в центре внимания была моя задница и ее соседка. Попа у меня достойная, но по итогу мы втерли весь мой так тщательно наложенный макияж в покрывало Нарыкова.

Счет к Таиру растет.

Оглядываю пространство вокруг.

Ну конечно! Ничего нормально сделать нельзя. Где ванна? Почему только душевая зона? Да, она весьма просторная по сравнению с той кабинкой, что установлена на первом этаже, но все равно. И вот сюда, на зеркало, надо дополнительный светильник, чтобы можно было нормально краситься.

Что тут у нас есть? Шарюсь по шкафчикам. В одном скучные полотенца в темных тонах, свернутые в рулоны, пара сложенных халатов, которые даже навскидку немелкой мне будут сильно велики, аптечка. Во втором шкафу бытовая химия и презервативы. Много презервативов. Кобель!

На всякий случай проверяю еще полочки за зеркалом: электрическая бритва, электрическая щетка, лицевой уход в скромных количествах, одеколон, дезик… Места для женских флаконов прорва.

Пустив воду в душевой, я пытаюсь расправить юбку платья так, чтобы можно было наконец освободить собачку молнии, не вырвав при этом клок фатина. В конце концов понимаю, что проще сначала платье снять.

Стук в дверь застает меня в тот момент, когда я только ухватилась за подол, чтобы стащить платье через голову.

— Алсу, я принес тебе футболку. — И сразу дверь открывает. Если Таир и рассчитывал, что я уже голенькая в душе, то обламывается.

— Все успела проверить? — Глаза его смеются. Бесит! — Давай помогу с замком.

— Только аккуратно, — предупреждаю я, поворачиваясь к Нарыкову спиной.

— Я буду нежен, — обещает он.

Я чувствую, как Таир опускается на корточки позади меня. Да что там! Я ощущаю его дыхание почти на самом сокровенном. И начинаю нервничать.

— Только без рук!

— И как я без рук буду распутывать? — Он уже возится с застежкой, но мое напряжение возрастает.

— Ты понял, что я имела в виду!

— Хорошо, — соглашается Нарыков, чуть подталкивая меня вперед и заставляя опереться на раковину. — Без рук.

Это звучит очень подозрительно, но справляется Таир быстро.

Только вот когда молния снова расстегнута до конца, две горячие ладони ложатся мне на бедра, фиксируя весьма крепко.

Но прежде чем я успеваю возмутиться, получаю самый непристойный поцелуй в своей жизни. Глаза распахиваются на всю ширину, а дыхание застревает в груди. Язык Таира уверенно проходится между распухшими губками, и меня пробирает озноб. Пальцы добела впиваются в борт раковины.

Без рук обходится.

Мерзавец, но слово свое держит.

Меня раздирают противоречивые желания. С одной стороны, хочется все остановить, потому что Таир делает мне назло, но с другой — делает так сладко… Подлец…

Тело, сытое уже полученным удовольствием, охотно принимает бесстыдную ласку. Расслабленность медленно сменяется полным включением в процесс, завладевающий всеми чувствами. А Нарыков не торопится. Делает свое порочное дело. И вот я уже тяжело дышу в клубах влажного пара, заполняющего душевую.

Если это извинения за подлость с привязыванием, то Таир добавляет себе плюсов в карму.

Неосознанно тянусь на цыпочках, прогибаю поясницу, содрогаясь, когда твердый кончик языка лениво проходится по чувствительным точкам. Бедра дрожат, когда Таир ласково дразнит клитор, низ живота тянет и заливает теплой тяжестью, градус которой растет с каждым движением языка. Для того, кто ведет себя как последний мужлан, Нарыков очень чутко реагирует на изменения моего состояния. Будто ему доставляет удовольствие лишать меня речи. А я сейчас ничего связного сказать не могу, хотя претензий хоть отбавляй. Негодяй же! Как ухаживать нормально — у нас лапки, а как отодрать и зализать — это мы молодцы! Еще и коварно выполняет свое обещание не использовать руки, а сейчас пальцы Таира были бы очень кстати.

Потребовать пересмотра договоренностей?

Нет! Я не буду просить!

Еще чего! Признавать поражение не в моих правилах.

Буду страдать…

— А-ах, — вырывается у меня, когда Таир принимается за меня всерьез, переходя от нежности к настойчивости. Между ног сладко дергает. Моя девочка пульсирует, требует или разрядки, или чего-нибудь посущественней, помня, что совсем недавно Нарыков не оплошал. Ну хотя бы пальцами помог!

— М…

Скребу маникюром по гладкому борту раковины. Шум воды, мои вздохи, туман в глазах, сквозь который я вижу в зеркальном отражении свое лицо с закушенной губой. Густая волна желания поднимается все выше: от нежной зоны, где сейчас хозяйничает Таир, то нежно лаская языком, то грубо сминая мои налитые губки своими, вверх вдоль позвоночника, обвивая раскаленными нитями. И каждый вздох разносит яд по клеточкам, превращает кровь в газировку. В голове шумит, я уже не пытаюсь себя контролировать.

И как только я отпускаю себя, каскад ослепительных вспышек зажигается перед глазами, роняя меня в звездное небо. И еще, и еще…

Хочется отключиться от всего. Я обмякаю, ноги подгибаются, и только Таир, удерживающий мои бедра, не дает мне сползти на пол.

Я сейчас настолько опустошена, что нет сил даже возмущаться. Даже внутреннее желание откусить кусочек мозга Нарыкова притупляется.

Покорно позволяю избавить себя от платья.

Да… Душ… Мне надо в душ… Я покрыта испариной и пахну развратом. И Таиром.

Два шага до душа даются мне так тяжко, будто я в зале приседала с соточкой: ноги дрожат, сердце колотится. Поворачиваюсь, чтобы задвинуть за собой дверцу, и вижу, что Нарыков снимает с бедер полотенце. Бестолково пялюсь на толстый член в полной боевой готовности. Крупная темная головка увенчана капелькой предэякулята, и я неосознанно облизываю губы. Словно восприняв это как призыв, орган дергается, и тут я понимаю, что это по мою душу. Точнее, не душу, а совсем другое место.

— Э… нет, — хриплю я, ругая себя за то, что недооценила Таира. — Мне достаточно.

Пытаюсь говорить твердо, но голос звучит по-кошачьи манко, словно я, наоборот, приглашаю Нарыкова продолжить. Обычно я такой тон использовала в крайних случаях, когда мне надо чего-то добиться от мальчишек в универе. Долго его репетировала, но сейчас он появляется сам собой.

— Благотворительностью я занимаюсь только на работе, Алсу, — медленно произносит Таир. — А тебе подписан приговор, помнишь? И снисхождение у меня не находится. Тебя пожалеть не тянет. — Он смотрит на меня, и от черноты в его глазах у меня все обмирает. — Только не тебя.

Я пячусь назад, стараясь сохранять при этом гордость, но не могу отвести взгляда от паха Нарыкова. Бляха-муха, бежать-то некуда в пространстве размером два на шесть шагов. Твою мать! Это все рыжая виновата! Если из-за ее пьянства меня сейчас опять отдерут, я ее закодирую!

Таир делает шаг внутрь, и я отступаю в сторону от бьющих струй.

Бесполезно. Я в ловушке. Таир демонстративно проводит кулаком вдоль напряженного ствола, и мои колени слабеют.

Вздергиваю подбородок.

Безвинно наказанных у нас теперь казнят?

Я не буду просить пощады! Отольются еще Нарыкову мои страдания.

Я приму все с достоинством!

Но Таира не пронимает мой вид партизана на допросе у эсэсовца.

Бесчувственный мужлан.

И лапы тянет, явно намереваясь развернуть меня к стене. Нет уж, я встречу проблемы лицом к лицу. Мне нужно видеть глаза Нарыкова. Бесстыжие. Абсолютно развратные. Сейчас в них отражается все то, что я подозревала, нутром чувствовала с того самого дня, когда приехала благородно вернуть ему ключи от тачки. И как он отплатил за мое великодушие?