Его слова заставили ее застыть в дверях. Кристофер не гнался за ней, и тон его голоса был расслабленным. Если бы ее ударили прямо в живот, боль была бы менее острой. Обезумев, она обернулась к нему.

— Кажется, у твоей семьи довольно много долгов. — Он спокойно наблюдал за ней. От страха у нее подкосились ноги. Обессилев, она вцепилась в дверь. Он невозмутимо продолжил: — Видишь? В конце концов, я кое-что о тебе знаю.

Как она могла подумать, что у этого человека измученная душа? Как она могла разглядеть хоть каплю страдания в его глазах?

— Трус! Не смей… не смей упоминать мою семью!

Его лицо посуровело.

— Анна, не упорствуй в своем неповиновении. Ради твоего же блага, не делай этого.

Резкие спазмы в желудке не отпускали, и от подступающей тошноты она испугалась, что ее может вырвать. Кем был этот человек, стоявший перед ней? Как он мог навредить ее семье? Она не знала, потому что не знала о нем ровным счетом ничего. «Нет, это не так, — в отчаянии поправила она себя. — Я ведь кое-что знаю, не так ли? Я знаю, что он предает друзей и ничуть не раскаивается, пугая и избивая женщин». Она почувствовала, как сердце сковало ледяными тисками, словно его сдавило глыбами льда посреди лета. Ее братья и сестра, вероятно, уже легли спать в этот час, подумала она, и тиски сжались еще сильнее. (Если только им не взбрело в голову сыграть в какую-нибудь страшную ночную игру, как они иногда делали…)

Она издала мучительный всхлип.

— Ты угрожаешь моей семье?

Кристофер развел руками.

— Если меня к этому вынудят, — ответил он с неким покорным недовольством. — Но если хочешь, ты можешь закончить эту историю прямо здесь и сейчас, без каких-либо последствий.

Она не могла на него смотреть; отвращение переполняло ее.

— Мерзавец, — пробормотала она. — Вероломный, жалкий мерзавец.

Он не разозлился. Скорее, он отреагировал на это с задумчивой серьезностью.

— Я вероломен, это правда, — признал он. Нет, он не «признал» — скорее, «отметил». Ибо в его голосе не было ничего, что позволило бы предположить, что он считает это чем-то постыдным. — Временами быть вероломным просто необходимо, разве ты не понимаешь? Чтобы побеждать. А я побеждаю, Анна. Всегда.

Несколько мгновений она не могла ответить.

— Побеждать? Меня? — наконец спросила она и улыбнулась, потому что все это было слишком абсурдно. Наверное, ей просто снится сон. — Ты говоришь так, будто я твой злейший враг. Но моя вина перед тобой так мала, так ничтожно мала. Силы небесные, как ты можешь этого не понимать?

— Она была мала, и она останется малой, если мы на этом закончим. Ты сама все затягиваешь.

Она замолчала, обессиленно прислонившись к двери.

— Ты не хочешь продолжать эту игру, Анна.

Он начал медленно подходить к ней. Их разделяло не более пятнадцати-двадцати футов. Анна повернула голову и выглянула за дверь, удивляясь тому, как коридор может по-прежнему оставаться безлюдным, освещенным ярким светом свечей.

(Ты не сможешь сбежать, Анна.)

Двенадцать футов, девять футов.

Она прислушалась к шуму, доносившемуся из гостиной неподалеку. Мир, как она вдруг поняла, не является единым местом, которое четко управляется законами логики. Существуют и другие миры, искаженные и бессмысленные, вроде этого, в который она случайно угодила.

Шесть футов.

Реальность, царившая в этой комнате, была ужасна и подчинялась собственным непостижимым законам, и пока Кристофер подходил к ней все ближе и ближе, дрожащее пламя свечей искажало его лицо. Он был меньше чем в трех футах от нее.

— А теперь я скажу тебе, что ты должна сделать. И я выражусь предельно ясно.

Анна закрыла глаза, не шевелясь, и он встал рядом с ней. Он накрыл своей левой рукой ее руку — все еще сжимающую дверную ручку с той целой вечности назад, когда она думала, что в безопасности, — и снова бесшумно закрыл дверь.

«В принципе, все возмущаются, кричат и ругаются, — подумал Кристофер, — но в конце концов все всегда приходят к этому моменту, не так ли? К моменту капитуляции». И Анна сдалась, но — пока ее тело сотрясалось от рыданий, когда она стояла перед ним, — казалось, она вот-вот рухнет в любую секунду. Ее простая прическа была разрушена, и локоны в беспорядке падали на лицо; зеленые ленты нелепо торчали из ее волос. Платье, которое она перешила — чтобы выглядеть как королева, как помнил Кристофер свою же мысль, — казалось, висело на ней, как куча старого тряпья. С изможденным лицом, распухшим от слез носом и красными глазами, эта девушка была какой угодно, но только не высокомерной и гордой.

И все же она продолжала бесить его, доводя до такой чрезмерной ярости, что это приводило к необъяснимым последствиям. Учитывая женщин, с которыми Кристоферу приходилось иметь дело — а это были в основном содержательницы борделей или ростовщицы, — он далеко не впервые пугал представительницу слабого пола, но он совершенно точно впервые вел себя как настоящий негодяй по отношению к беззащитной юной девушке. А еще он впервые использовал сексуальный контакт в качестве оружия. Потому что именно так оно и было, разве нет? Сексуальные угрозы в адрес наивной девчонки. Очевидно, это был один из способов напугать ее, среди прочих — возможно, едва ли благородный, но только и всего, только и всего…

«Наивная девчонка». Да, Анна была именно такой. Наивной и напуганной. Кристофер знал это, черт возьми. Он хотел бы оставить ее в покое, и даже обдумывал этот вариант, но когда она поспешно убежала — гордая и легкая, как перышко, — ярость захлестнула его, и чтобы сломить ее, он использовал то, о чем Мэттью доложил ему тем утром. «Угрожать детям — о, как изысканно, — саркастично подумал он. — Кто знает, может, она поддержит мою кандидатуру на звание героя года».

О, а это выражение отвращения на ее лице…

Она тяжело дышала. Ей нужен был небольшой урок; в конце концов, она преднамеренно бросила ему вызов.

— Давай начнем сначала, — спокойно сказал он. — В первый раз фраза прозвучала не совсем так, как надо, не правда ли?

Анна опустила голову. Слезы медленно катились на ее платье, пропитывая его и оставляя темные пятна на груди.

— Ну же, Анна, — мягко поторопил он ее. — Давай покончим с этим побыстрее. Я помогу тебе, хорошо? Повторяй за мной: «Я сожалею…»

О, это было жестоко. Еще более жестоко. Дрожа, она безуспешно попыталась сглотнуть. Кристофер не мог видеть ее лица, но представлял, что ей приходится прилагать немалые усилия, чтобы выдавить из себя хоть пару слов.

— Я… сожалею… — Ее голос был слабым, как у ребенка, словно она была убита горем и совершенно подавлена.

«Этого недостаточно, малышка, — подумал Кристофер. Ритм его дыхания подстроился под ее ритм. Он прислушивался к ней. — Еще нет».

— Мы почти у цели, — признал он. — Однако ты должна произнести это, глядя мне в глаза.

Анна не могла поднять взгляд; он положил руку ей на затылок и, потянув за волосы, заставил поднять голову. Он хотел видеть унижение в ее глазах. Он хотел, чтобы она увидела насмешку в его. Она больше не будет бросать ему вызов, никогда.

— Давай начнем сначала, — сказал он ей.

Лицо Анны было красным, распухшим, а глаза закрыты. Слеза быстро скатилась по ее щеке и застыла в уголке рта, плотно сжатого от бессилия.

— Открой глаза.

На мгновение — со скоростью вспышки света — она это сделала. Но тут же зажмурилась снова, как только ее глаза встретились с его. Кристофер сильнее потянул ее за волосы, заставив застонать.

— Открой глаза. Сейчас же.

Анна медленно разомкнула веки и выдержала его взгляд. Ее дыхание было взволнованным, прерывистым, и грудь, вторя этому ритму, беспорядочно вздымалась и опускалась. На белизне обнаженной кожи у выреза ее платья блестела слеза, и Кристофер внезапно почувствовал жажду. Ужасную жажду.

— Очень хорошо, — сказал он, откашлявшись. — Тогда начнем. Скажи: «Я сожалею».