Я изо всех сил захлопываю крышки чемоданов и застегиваю молнию. Я выстраиваю их в ряд у стены, и все. Я думал, что это будет сложнее. Распаковка - это легкая часть. Упаковка - это испытание. Но я никогда в жизни так не стремился покинуть это место. Несмотря ни на что.
Комната для гостей в доме Ребекки почти пуста. Все так же, как было, когда я переехала: белое покрывало с оборками на кровати, розовые портреты цветов на стенах, крест, висящий над кроватью. Все то барахло, которое я оставил валяться повсюду – кабели от зарядных устройств, шорты и носки, резинки для волос, рисунки отдыхающих, – нигде не найдено, оно разбросано по беспорядочным упаковочным кубикам.
Однако я все еще вижу себя лежащей под одеялом лицом к лицу с Родом. Он говорит что-то глупое, и я хлопаю его по плечу, прежде чем рассмеяться. Он прижимается губами к моим. Мне не терпится сдержать смех и поцеловать его в ответ.
Еще немного, говорю я себе. Скоро все закончится. Мой рейс сегодня вечером. Я не останусь на фейерверк. Как только у меня появится такая возможность, я намерен жить дальше.
Я с трудом сглатываю, пока мой взгляд скользит по моим выстроенным в ряд багажным сумкам, еще раз. Я говорю как он. Правда. И чем больше я думаю об этом, тем больше понимаю, что такой уход тоже не сильно отличается. Не от того, как он это сделал.
Вчера он был нетерпелив со мной, но сегодня я все равно встал в шесть утра. Я был на ринге последние два часа. В какой-то момент я сам сел на лошадь, и теперь я, наконец, веду ее медленным шагом. Мы неторопливо объезжаем ринг. Солнце начинает подниматься все выше в небе. Мама, у которой вчера был долгий день, наверное, еще спит. Бригадир займется утренними обязанностями, и минут через тридцать или около того мама выйдет из дома и закричит, потому что она уже приготовила завтрак и он остывает. Но до тех пор я хожу круг за кругом со своей лошадью, наблюдая за восходом солнца. Я полна решимости доказать, что папа неправ, добиться в этом больших успехов, чтобы я могла участвовать в родео, как это делал он раньше.
Позади меня звук заводящегося "Форда" заставляет меня подпрыгнуть. Я оглядываюсь. Моя ковбойская шляпа чуть не слетает с головы. Моя лошадь ржет и замедляет ход, останавливаясь.
Папа закидывает большие багажные сумки в кузов грузовика, прежде чем привязать их тросом. Он и раньше ездил в поездки, так что я не удивлен, что он совершит еще одну.
‘Ben!’
Мамин голос прорезает тишину. Дверь в дом открывается, и моя мать, все еще в пижаме, прижав кулаки к бокам, кричит: ‘Только не это!"
Папин шаг не сбавляет обороты, когда он обходит грузовик со стороны водителя, садится внутрь и захлопывает дверцу. Грузовик с ревом выезжает с подъездной дорожки, пока моя мама проклинает женщину по имени Пенни. Он с грохотом катит по грунтовой дорожке, прочь от нашей собственности, и исчезает под деревянной вывеской ранчо "Дикий ястреб". Это никогда не вернется.
Моим глупым глазам становится хорошо, когда я понимаю, что все еще помню это ясно, как божий день, хотя моя мама настаивает, что это вид сзади и мы должны оставить все это позади. Оставь все это позади. Уезжай из города. Уезжай, пока все не зашло слишком далеко. Мы так хорошо научились уезжать. Я так хорошо научился уезжать. В какой-то момент это стало моей второй натурой. Уйти намного проще, чем встретиться лицом к лицу с музыкой. Но когда я выхожу за дверь комнаты с голыми костями, я не могу отделаться от мысли, что это похоже на проклятие, от которого я не могу избавиться после того, как всю свою жизнь обещал, что не стану своим отцом.
Может быть, мы похожи больше, чем я думаю. Потому что уйти легко. И я ненавижу то, что у меня не хватает духу сделать самое трудное: остаться.
Красно-бело-синий баннер над входом на поле для лакросса гласит: "УПАКУЙТЕ ПАРК" – КРОСС-ЛАГЕРЬ ЧЕТВЕРТОГО ИЮЛЯ. Я могу только посмеяться над тем, как буквально этот город воспринял это.
Трибуны полностью заполнены. Похоже, что люди стоят плечом к плечу, без надежды протиснуться между ними. Все, кому не досталось места на трибуне – а таких много – размещаются в шезлонгах по периметру поля. Садовые стулья, конечно, выходят далеко за пределы указанного периметра, их количество исчисляется сотнями, учитывая, что мы учитываем жителей Бостона, а также наших предков Уиттакеров. Если бы я не знал ничего лучше, я бы подумал, что это студенческая игра на стероидах.
Каждый зритель разодет в цвета флага, украшен ожерельями из бус и надувными повязками на голове в разные стороны. Люди принесли украшенные плакаты. Черт возьми, есть семья, у которой головы детей раздуты до размеров доски объявлений. Я чувствую запах барбекю: кто-то, блядь, готовит барбекю в девять утра? Это тотальный фурор, которого мне следовало ожидать, потому что, когда вы даете людям в маленьком городке повод для празднования, они берут это и превращают в буйство. Мне немного трудно поверить, что годовое финансирование и судьба этого летнего лагеря зависят от исхода этого детского матча по лакроссу.
- Что происходит? - спросил я.
Голос Бенни выводит меня из транса. Я качаю головой, бросаю сумку обратно на землю прямо перед трибунами, осторожно, чтобы не задеть ноги чьей-нибудь тети. Он просто скептически поднимает бровь. - Вы, ребята, вроде как поссорились?
Я думаю, что это было больше похоже на то, что Род поссорился сам с собой, но это не мое дело рассказывать. Я прикусываю язык. - Я догадываюсь.
Бенни как ни в чем не бывало кивает и бросает взгляд на нашу огромную аудиторию. Это почти похоже на ту толпу, которую собирают родео по возвращении домой. Эти бедные дети, должно быть, потеют от пуль, потому что я знаю, что это так. ‘Вам, ребята, придется на сегодня заключить перемирие. Деклан здесь.
Черт, кто угодно, только не этот маленький проныра. Очевидно, что мы увидим его в какой-то момент сегодня, но я отчасти надеялся, что он застрянет в какой-нибудь жуткой пробке на выезде из Бостона и окажется здесь, по крайней мере, ко второму тайму.
Что даже не учитывает тот факт, что он брат Шарлотты. Я мысленно пинаю себя, когда вспоминаю, что Бенни сказал мне той ночью в баре – почему Род так сильно ненавидит этого парня. Интересно, сама Шарлотта задержалась здесь достаточно надолго, чтобы прийти сегодня, или нет? Мне и так более чем неприятно видеть лицо Деклана.
Кстати о дьяволе. Когда я смотрю на другую сторону поля, я сразу замечаю его у подножия также забитых трибун, на которых обосновались бостонцы. Он произносит перед детьми какую-то ободряющую речь, сопровождающуюся маханием рукой, но останавливается, чтобы одарить меня самой вкрадчивой улыбкой в мире. Клянусь, в этих голубых глазах-бусинках прячется злоба.
Тьфу. Я немедленно отворачиваюсь, но затем мой взгляд падает на мою следующую борьбу за день.
Он у цели, тренирует разминку, и он, в отличие от Деклана, не ожидает, что мой взгляд найдет его. Он поднимает взгляд всего на мгновение, и пустота внезапно сменяется страхом. Взгляд дикого животного, преследуемого хищником, прямо перед тем, как убить. Родни Уилсон выглядит таким испуганным, каким я его никогда не видел. Это вонзает кол прямо мне в сердце.
‘ Ты сделаешь это? Голос Бенни вытаскивает меня из глубины печальных глаз Рода.
Я стряхиваю затяжной озноб, который ползет по моей коже. - Смогу ли я?
‘ Объяви перемирие. Бенни неловко потирает руку, что напоминает мне о том, насколько болезненным, должно быть, все это стало для него из-за наших личных проблем. Он все еще сосредоточен на победе в этой игре, на сохранении Уиттакера в лагере Лос-Анджелеса. Мы удачно все испортили.
‘ Да. Я вздыхаю, до краев наполненная чувством вины, и заправляю прядь волос за ухо в конский хвост. ‘ Знаешь что, я... я пойду поговорю с ним. Спасибо, Бенни.
Он кивает, одаривая меня сочувственной улыбкой, какой одариваешь человека, угодившего в больницу из-за какой-нибудь глупости, например, из-за того, что не надел шлем перед прыжком на велосипеде BMX со скалы.
