В бога мы тоже не верим. Венчаться нам было бы негде. Но мысль о том, что я хочу нас с ним связать и сказать ему это чертово «да!», в последние месяцы перед его отъездом были настолько назойливыми, что я нашла способ.

У амазигов, коренного населения Марокко, есть обряд заключения брачных узов. Он простой и прямой. Такой же, как сам Руслан. В нем нет шаманства или черной магии. Мужчина и женщина напрямую друг другу признаются в готовности взять на себя обязательства верности. В дом покупают молоко и финики как знак общей судьбы. Мужчина ест их первым, женщина — после. Женщине красят ладони хной, мужчине ставят небольшой знак на руке. Я поставила свой посреди как будто специально оставленной для меня чистой от чернил ладони.

Теперь, если кто-то спрашивает, я неизменно отвечаю, что замужем. Я так себя чувствую.

И постепенно реализую свои мечты, воспитывая его дочку.

Мы с ней уже дважды были посреди океана на островах, о которых когда-то я боялась даже спросить. В планах у меня – десяток необычных поездок.

Вся карта специального приложения в телефоне утыкана флажками с пометками "хочу побывать".

Кроме впечатлений я хочу дать ей возможность знать столько языков, сколько ей понадобится. Видеть мир таким разным, каким её видел отец. Если она станет экстремалкой – я не удивлюсь. А ещё дам ей лучшее образование. Всю свою свою любовь и нежность.

Я уверена, опытный психолог сказал бы, что во мне маниакальных масштабов достигло не совсем здоровое желание компенсировать ей неполноценность, как я сама считаю, нашей семьи. Но в моменте мне плевать.

Я живу так, как чувствую.

Я живу только потому, что что-то чувствую.

Я покажу ей этот мир от и до. Я сделаю для нее всё. Если нужно будет – за двоих.

А ещё, где бы мы с Лали ни проснулись, каждое утро вторника нам на порог доставляют свежии лилии.

На сколько лет оформлена подписка, я не знаю. В букетах нет ни карточек, ни слов.

Руслан и не был никогда многословным, но каждое мое утро вторника начинается с того, что я с замиранием сердца иду открывать дверь, не ожидая звонка.

Я жду свои лилии так же трепетно, как когда-то ждала сообщения от своего Незнакомца.

И каждый вторник я выдыхаю, чувствуя сладкий запах. Почему-то решила, что это значит одно: он жив. И он о нас не забыл.

У меня нет номера, на который я могла бы звонить, писать, отправлять архивы с дочкиными первыми шагами или словами. Я не могу с ним советоваться даже когда мне кажется, что без этого умру.

Он не мог бы уехать, оставив целыми мосты.

Это больно. Но если это нужно, чтобы там он выжил, здесь я всё перетерплю.

Я отлично вожу. Паркуюсь. Торгуюсь. Переборов скованность, позволяю себе говорить не идеально, но всё равно говорить.

В будущем планирую открыть свое дело. Душа лежит к организации мероприятий. Думаю, ивент-агентство – это то, чем я смогу гордиться когда-то почти так же, как дочерью.

У Лали от активной игры покосились хвостики-фонтаны. Руки чешутся быстренько поправить, но отвлекать её я тоже не хочу, а любоваться могу бесконечно. У нее много черт от Руслана. Глаза такие же небесно голубые. Крутой нрав. Твердая воля. Целеустремленность такая, что мне бывает даже страшно.

А вот волосы мои: светлые, блестящие.

Мои, кстати, давно отросли. Не могу сказать, что иногда не накрывает настроение "ебнуть каре", потому что с короткими я чувствовала себя как-то особенно, но в последние месяцы тормозит тихий шепот интуиции. Руслан говорил, что любит длинные. А я боюсь спугнуть.

– Она такая красивая… – Спонтанный комплимент дочери от Марго ошарашивает своей искренностью и разливается по груди теплом.

Я поворачиваю голову, потому что хочу поблагодарить, но сделать это не получается. По ощущениям, меня сильно бьет по темечку.

Руки слабеют. Дыхание спирает.

Я не вижу ничего, но чувствую... Очень ярко и резко.

Телефон выпадает из пальцев вместе с кофейным стаканчиком.

Поднимаюсь и, пытаясь погасить яркие пятна перед глазами, под собачий лай, детский крик и шум воды, оглядываю парк.

Я вижу широкоплечий силуэт на расстоянии пятидесяти метров и мир начинает кружиться. Невозможно узнать человека с такого расстояния, но я… Я его узнаю.

Марго встает вслед за мной. Я поворачиваю голову, но вслух произнести, что это он, не получается.

Я – повернутая на красочной жизни своей полуторогодовалой дочери бодрая мамаша, но сейчас грудную клетку вспарывает вся боль, которую я там копила.

В висках стучит пульс. Горло пульсирует, а взгляд мутнеет из-за слез. Марго сжимает мое плечо и улыбается, давая ответ без слов. Да. Я не сошла с ума. Это он.

– Ты давно знаешь? – Спрашиваю тихо.

Она кивает.

– Неделю назад заметила.

– Почему не сказала? – Я её сейчас ужасно ненавижу, но, сука, как я люблю этот мир!

– Я не знала, он насовсем или…

– Я тебя придушу.

– Хорошо. Беги. Я посмотри за твоими.

Мне хочется расцеловать Марго. Упасть в обморок. Умереть от счастья.

Но вместо этого я ступаю с травы на брусчатку, подхватываю подол своего сарафана, чтобы идти навстречу Незнакомцу под ускоряющийся стук моих маленьких каблуков.

Задыхаюсь от нахлынувших эмоций, но всё, на что способна – это вжать ладонь в грудину и перейти на бег.

Когда он шагает ко мне – срываюсь и всхлипываю. Я узнаю его с одного движения. Не видя лица. Не зная, насколько изменился.

Мне это неважно. Просто…

За эти полтора года я выплакала окен слез. Потеряла всякую веру. Я ставила свечи. Я читала молитвы. Я миллион раз его похоронила.

Но два миллиона раз я его дождалась.

Мы встречаемся на полпути. Я врезаюсь в мужскую грудь с разбегу и висну на покрытой черными узорами шее. Он не любит, когда плачу, но я просто не могу иначе.

Трогаю-трогаю-трогаю. Думала, нам придется знакомиться заново, но с первой секунды понятно: я совсем от него не отвыкла. Я всё помню. Как бы он ни поменялся – я узнаю его из тысячи. Миллиона. Миллиарда. Узнаю и выберу только его.

Мощные, не утратившие силу, руки сжимают меня слишком осторожно. Он боится. А я – ничего.

Запрокидываю голову и скольжу затуманенным взглядом по черточкам. Немного углубившимся заломам на лбу и между бровей. По грубой щетине. Красивым губам и носу с горбинкой из-за перелома.

Прыгаю с высоты своего затянувшегося одиночества и тут же тону в его глазах.

Слезы сохнут. Мужские пальцы неуклюже и грубовато заново учатся ласке. Он двигает ими от поясницы ниже.

– Ты надолго? – Я спрашиваю, изнемогая от нетерпения услышать его голос.

Картинка в моей голове оживает и мне бесконечно хочется себя щипать.

– Я закончил. – Это значит, что насовсем.

К горлу снова подкатывает всхлип, но уже облегчения. Пальцы до боли впиваются в широкие плечи.

И голос у него не изменился. Всё такой же – низкий, пускающий вибрации по моему телу. Только сиплый.

– А я дочку тебе родила. Представляешь?

Он разучился улыбаться. Я даже в глазах сейчас улыбку не вижу. Только голод. Жуткий. Страшный.

Я не знаю, сможем ли мы с ним когда-то проговорить о том, что случилось за эти два года с ним. Но я готова выслушать.

Я обещала ему дождаться и принять. Я не собираюсь отказываться от своих слов.

Дрожью во мне отзывается любая его реакция. Я вижу, как он пусть немного, но расслабляется. Ползу пальцами по футболке. Задеваю голую кожу и глажу шею. Поднимаюсь к затылку и еду дальше против роста ероша короткий ежик…

Он закрывает глаза. Я умираю от ни на секунду не ослабшей любви.

Двигаюсь ближе. Встаю на носочки. Между нами неловкость, которую я собираюсь напрочь стереть ластиком.

В губы вкладываю:

– Я назвала ее Лали и всё о тебе рассказала.

Он оживает на моих глазах, в моих руках.

Любовь творит с людьми чудеса, я знаю это точно.

– Дашь на нее посмотреть?

Киваю много-много-много-много-много-много раз.