— Ну что ж, именинник, — грубый голос Ярика прерывает мои мысли, когда он подходит к столу с завернутой посылкой. — Время открывать подарки. И я буду первым.

Динара закатывает глаза за спиной отца, ее фиолетовые волосы отражают солнечный свет.

— Назойливый старик, — ворчит она.

Я с удовольствием наблюдаю, как Ярик с необычной торжественностью и осторожностью кладет пакет перед Кином. Он всю неделю нервничал по поводу этого подарка, три раза спрашивая меня, считаю ли я его уместным.

— Что это? — спрашивает Кин, с пятилетним энтузиазмом разрывая оберточную бумагу.

Внутри две вещи: маленькая пара боксерских перчаток, идеально подходящих для маленьких рук, и пакет семян помидоров.

— Перчатки для того, чтобы твой папа и я могли научить тебя нескольким движениям. Твоя мама одобрила, — объясняет Ярик, его морщинистое лицо смягчается от нежности. — А семена для того, чтобы мы могли вместе посадить огород. Мужчина должен уметь выращивать растения и защищать то, что важно.

Кин сразу же всунул свои маленькие кулачки в перчатки и начал бить по воздуху, сопровождая это драматическими звуковыми эффектами.

— Спасибо, дядя Ярик!

— Моя очередь! — весело говорит Динара, садясь на стул рядом с ним. Она кладет перед Кином завернутую коробку, и он набрасывается на нее с той же дикой энергией, разбрасывая бумагу во все стороны. Внутри находится детский образовательный планшет.

Глаза Кина расширяются.

— Я тоже научусь работать на компьютере.

Динара улыбается.

— Начни с азов, и, может быть, к десяти годам ты будешь помогать мне взламывать правительственные базы данных.

— Динара, — предупреждаю я, бросая ей скомканную бумажную салфетку.

— Шучу! В основном.

У меня перехватывает горло, когда наша избранная семья осыпает моего сына любовью и подарками.

Когда наступает моя очередь, я вручаю Кину деревянную коробку, наполненную профессиональными красками и кистями.

— Я подумал, что мы могли бы рисовать вместе, — говорю я. — Я никогда не брал уроки, но с удовольствием пойду на них с тобой.

Раньше я рисовал своих демонов — свою вину, свою скорбь по Камилле. Мрачные, извращенные полотна, которые помогали мне справиться с чувствами, с которыми я не мог справиться никаким другим способом. Но с Кином я хочу рисовать что-то другое. Свет вместо тьмы. Надежду вместо отчаяния.

Я часто думаю о Камилле, о том, как сильно я хотел бы, чтобы она познакомилась с Кином, увидела семью, частью которой она является. В течение многих лет мысли о сестре были для меня лишь болью, которая выливалась в моем творчестве. Но с тех пор, как Хоуп и Кин появились в моей жизни, я могу вспоминать о ней по-другому. Делиться историями о том, какой она была. Показывать Кину фотографии тети, которая бы его обожала. Это исцеляет меня так, как я и не ожидал.

И теперь я хочу, чтобы живопись приобрела для меня другое значение.

— Спасибо, папа! — Кин обнимает меня за шею, и я вдыхаю его запах, все еще удивляясь тому, что этот идеальный маленький человечек принадлежит мне, и я могу его защищать и любить.

Кин убегает, а Хоуп усаживается рядом со мной, положив руку мне на бедро, и наблюдает, как он играет со своим новым динозавром на дистанционном управлении. Она выглядит расслабленной, счастливой, по-настоящему умиротворенной. Женщина, которая пришла ко мне разбитая и напуганная, стала уверенной в себе и сияющей, и осознание того, что я сыграл роль в этой трансформации, наполняет меня гордостью.

— Эй, — шепчу я, наклоняясь к ее уху. — Хочешь прогуляться со мной?

Мы уходим от стола, пройдя рука об руку к краю сада, где дневной свет проникает сквозь деревья. Когда мы доходим до тихого места вдали от праздничной суеты, я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней лицом.

— Хоуп, — начинаю я, а затем опускаюсь на одно колено.

Она кусает губу, глядя на меня.

— Что ты делаешь?

Я вытаскиваю из кармана маленькую бархатную коробочку — ту, которую ношу с собой уже несколько недель, ожидая подходящего момента.

— В первый раз я не дал тебе выбора. Хотя я не жалею об этом, я хочу сделать все правильно. Я хочу, чтобы ты сказала «да» потому, что ты так решила, а не потому, что должна.

Ее глаза наполняются слезами, когда я открываю шкатулку и показываю ей простое золотое кольцо с гравировкой на русском языке «навсегда моя» и рядом с ней один традиционный китайский иероглиф, означающий «всегда».

— Хоуп Кинг Федорова, ты выйдешь за меня замуж? Ты выберешь эту жизнь со мной, эту семью, которую мы построили, этот прекрасный хаос, который мы называем домом?

Несмотря на слезы, на ее лице появляется яркая улыбка.

— Знаешь, — дразнит она, голос ее дрожит от эмоций, — мне, возможно, понадобится больше убедительных доводов.

— Ты хочешь, чтобы я нарядился викингом и похитил тебя? Я могу это сделать.

Она падает на колени передо мной.

— Да, я выйду за тебя замуж. Я выйду за тебя в этой жизни и в каждой следующей. Ты же знаешь это, правда?

— Аngel moy, — шепчу я, надевая кольцо на ее палец рядом с розовым бриллиантом, который я подарил ей несколько месяцев назад. — Ты спасла меня — вы оба. Я даже не знал, что тону, пока вы не научили меня снова дышать.

Когда я целую ее, на губах ощущается вкус солнечного света и обещаний. Как жизнь, которую мы построили, и будущее, которое мы будем делить. Как любовь, которая спасла нас обоих от тьмы, из которой мы думали, что никогда не выберемся.

— Я люблю тебя, — шепчет она, прижавшись к моим губам.

— Я тоже люблю тебя. Навсегда.

Вдали смех Кина смешивается с голосами нашей семьи, и я знаю, что этот момент, эта женщина, эта жизнь — все, о чем я мог только мечтать, и больше, чем я когда-либо заслуживал.

И я никогда не отпущу это.

2 года спустя

Павел

Черное море простирается перед нами бесконечно, его темные воды отражают последние золотые лучи заходящего солнца, пока мы гуляем по частному пляжу нашего поместья в Сочи. Четырехмесячная Алиса мирно спит у меня на груди, ее крошечный кулачок сжимает мою рубашку, а Кин бежит впереди, собирая гладкие камни, которые разжигают его семилетнее воображение.

Хоуп идет рядом со мной, держа меня за руку, и ее платье развевается на теплом вечернем бризе. Мы только что закончили ужин на террасе: свежая рыба, приготовленная нашим поваром с травами из сада Ярика, вино, которое Роман привез из своей последней деловой поездки в Турцию, и бесконечная болтовня Кина о дельфинах, которых он, как клянется, видел сегодня утром из окна своей спальни.

— Папа, смотри! — кричит Кин, поднимая кусок морского стекла, отполированного волнами. — Он похож на зеленый драгоценный камень!

— Красивая находка, — отвечаю я, но мое внимание отвлекается на вес Алисы на моей груди, на то, как ее дыхание совпадает с ритмом моих шагов.

Два года назад я был человеком, который считал эмоции слабостью. Я столько лет строил стены вокруг своего сердца, что забыл, что внутри есть что-то, что стоит защищать. Я выживал, а не жил. Существовал в мире теней и насилия, убежденный, что это все, чего я заслуживаю.

Потом в мою жизнь вернулась Хоуп, как сила природы, и все изменилось.

— Ты сегодня такой тихий, — замечает она, нежно сжимая мою руку.

— Просто думаю.

— О чем?

Я задумываюсь, наблюдая, как Кин гонится за морской птицей, которая осмелилась приземлиться у кромки воды.

— О том, насколько это отличается от того, где я думал, что буду.

Она не давит, просто ждет. Она знает, когда мне нужно время, чтобы найти слова.

— До тебя, до Кина... я не жил. Я просто проживал дни, занимался делами, поддерживал работу Синдиката. Я думал, что этого достаточно. Я думал, что для такого, как я, это все, что нужно.

Признаться стало легче, чем раньше. Хоуп научила меня, что уязвимость — это не то же самое, что слабость, и что самое сильное, что может сделать мужчина, — это признать, когда его спасли.