— Вчера ночью, когда тебя не было, ко мне снова пришли кошмары, — шепчет она, когда я укрываю ее одеялом.

У меня сжимается грудь.

— Это всего лишь сны, Камилла. Они не могут тебе навредить.

— Но что, если они придут снова сегодня ночью?

Мой телефон вибрирует, сообщая о новом сообщении.

— Ты можешь почитать мне сказку и остаться, пока я не засну? — спрашивает она, широко раскрыв голубые глаза полные надежды. — Только сегодня?

Я хочу сказать «да». Хочу сидеть здесь и прогонять все кошмары, все страхи и все плохое, что может ее коснуться. Но телефон в моем кармане, кажется, весит сто фунтов.

— Сегодня я должен работать, маленькая звездочка.

Ее лицо мрачнеет, но она пытается это скрыть. Всегда такая чертовски храбрая.

— Хорошо.

— Завтра, обещаю, мы сделаем что-нибудь особенное. Все, что ты захочешь.

— Можем пойти покормить уток?

— Конечно. Мы купим целый батон хлеба только для них.

Я целую ее в лоб и направляюсь к двери.

Я больше никогда не увижу ее живой.

— Эй, красавчик.

Насмешливый голос прерывает мои мысли.

Трое молодых людей — подростки, на самом деле, с пустыми глазами и отчаянной бравадой детей, которым нечего терять — окружают мою скамейку.

— Ты что, заблудился? — Самый высокий парень не может быть старше семнадцати, с детским лицом, несоответствующим его бритой голове и грубой татуировкой в виде свастики на шее. — Это не совсем туристическая территория.

Я едва поднимаю глаза от пламени свечи.

— Уходите. Я не в настроении.

— Уходите, — насмешливо повторяет один из них высоким голосом. — Слышали? Богатый мальчик хочет, чтобы мы оставили его в покое.

Они каталогизируют все, что касается меня: часы Patek Philippe на моем запястье, шерстяное пальто, сделанное на заказ, итальянские кожаные туфли, которые, вероятно, стоят больше, чем их семьи зарабатывают за полгода. Они даже не подозревают, что это тот самый район, где я когда-то боролся за каждый кусок хлеба.

— Хорошие часы, — говорит лидер, вытаскивая из кармана дешевый нож. — Почему бы тебе их не отдать? Избавь себя от неприятностей.

— Я скажу это только один раз, — говорю я, и мой голос становится низким рычанием, которое несет в себе больше угрозы, чем любой крик. — Уходите. Сейчас же. Потому что, если вы заставите меня встать с этой скамейки, то, что произойдет дальше, будет для вас очень неприятным.

Они смеются, расходясь вокруг меня.

Я вздыхаю, разочарованный. Я пришел сюда не для этого. Я не хотел сегодня проливать кровь, не в ее день рождения. Но они сделали свой выбор.

Один из них пинает кекс, и тот падает со скамейки. Свеча гаснет, пламя угасает в грязи.

Ну и хер с ним.

Поворачивая плечами, я медленно поднимаюсь во весь свой рост — метр девяносто четыре. Дети невольно делают шаг назад, наконец осознав, что богатый мальчик, которого они считали легкой добычей, возвышается над ними всеми.

— О, черт, — шепчет один из них.

Лидер пытается спасти лицо, размахивая ножом нетвердыми руками.

— Отвали, мудак. Нам нужны часы.

— Тебе действительно следовало послушать с первого раза.

Лидер бросается на меня с высоко поднятым ножом. Это неаккуратная и отчаянная атака, такая, которая в моем мире приводит к смерти. Я хватаю его за запястье в середине взмаха, давя на него, пока не слышу хруст костей, и смотрю, как нож отскакивает, а он кричит.

Второй пытается сбить меня с ног сзади. Я наклоняюсь, использую его импульс, чтобы перекинуть его через плечо, и слышу, как он ударяется о бетон с глухим звуком, который говорит о том, что он не скоро поднимется.

Третий, к его чести, не убегает. Он набрасывается на меня со всей силой, беспорядочно рубя своим ножом. Я легко уклоняюсь, хватаю его руку с ножом и бью коленом в живот. Он с хрипом выдыхает воздух и падает на землю, задыхаясь.

Всего тридцать секунд. Они все лежат на земле, стонут и избиты, их оружие разбросано, как опавшие листья. Я даже не вспотел.

Стоя над ними, я закатываю левый рукав, обнажая черную татуировку на предплечье: голова волка с пустыми глазами. Большинство людей не узнают этот символ, но эти уличные крысы выросли в подпольном мире Москвы. Они точно знают, что он означает.

Глаза ближайшего из них расширяются, а с его побитого лица сходит вся краска.

— Черт, — шепчет он, отступая назад. — Он из синдиката Белова.

Его друзья быстро соображают, и страх заменяет остатки бравады, когда они понимают, что пытались ограбить одного из лидеров самой могущественной братвы Москвы. Я прошел долгий путь со времен Кузнецова, поднимаясь по служебной лестнице синдиката, организации, построенной на безжалостности и жестокости.

Я поправляю пальто и смотрю на них с чем-то, похожим на жалость.

— В следующий раз, когда кто-то скажет вам уйти, вы должны послушать.

Они поднимаются на ноги, как избитые собаки, хромая и ругаясь, и исчезают в лабиринте разваливающихся многоэтажек. Все они трусы. Говорят громко, пока не встречают кого-то, кто может дать отпор.

Я поворачиваюсь, чтобы осмотреть ущерб, который они нанесли. Кекс лежит в кусках на грязном бетоне, глазурь смешалась с грязью и окурками. Я осторожно поднимаю его, пытаясь стряхнуть самую грязную часть, но он испорчен.

Я выбрасываю испорченный кекс в ближайший мусорный бак.

Завтра я вернусь с новым, может быть, принесу хлеб, чтобы покормить уток, как мы делали раньше. Камилле это понравится больше.

Павел

— Budem zdorovy. — Максим поднимает бокал, и мы с Романом следуем его примеру. Звук бокалов, ударяющихся друг о друга, раздается по всему офису, прежде чем мы выпиваем ледяные рюмки водки. В нашем мире это правильный способ справляться как с победами, так и с поражениями.

Судя по выражению лица Максима, я полагаю, что это относится к категории поражений.

Он созвал это собрание без объяснений, что бывает довольно часто, когда ты управляешь империей, подобной синдикату Белова. То, что начиналось как небольшая московская уличная банда, превратилось в одно из самых опасных братств России, влияние которого распространяется на всю Европу и за ее пределы.

Максим возглавляет синдикат уже более десяти лет, хотя недавно он отошел от повседневных дел, чтобы проводить больше времени со своей женой Кирой и их маленьким сыном.

Роман Васильев и я взяли на себя его обязанности — Роман занимается логистикой и доставкой, а я — подделками и операциями. Мы — троица, которая держит эту машину на ходу.

Они также — самое близкое, что у меня есть, к семье.

— Так за что же мы пьем? — спрашиваю я, ставя пустой стакан.

— За ошибку, — отвечает Максим, вытаскивая папку из стола. — Которую нужно как можно скорее исправить.

Роман поднимает бровь.

— Твою ошибку или нашу?

— Павла. — Максим передвигает папку ко мне. — Посмотри.

Заинтересовавшись, я открываю папку и... черт. Моему мозгу требуется секунда, чтобы соединить изображение перед моими глазами с воспоминанием о ней.

Моя прекрасная нападающая.

На фотографии на меня смотрит молодая женщина. Глянцевые темные волосы обрамляют мягкое и в то же время яркое лицо с острыми скулами, теплыми карими глазами и милой улыбкой. На ней летнее платье, облегающее изящные формы.

Я бы узнал ее где угодно, но не знаю, как ее зовут.

Я кладу фотографию на стол.

— Кто она?

— Хоуп Кинг, — отвечает Максим, зажигая новую сигару. — Дочь Лая Кинга. Женщина, которой ты позволил сбежать.

Эти слова бьют меня как удар в живот. Я смотрю на фотографию, и все становится на свои места. Три месяца назад, во время нападения на виллу ее отца, я думал, что спасаю испуганную горничную или помощницу. Вместо этого я позволил дочери нашего самого опасного врага уйти.

Роман наклоняется, чтобы рассмотреть фотографию, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вырвать ее у него из рук.