Павел

Октябрьский ветер несет с собой первые настоящие зимние холода, пронизывая мое шерстяное пальто, пока я сижу на скамейке с видом на Москву. Солнце низко висит над городом, окрашивая воду в золотой и оранжевый цвета там, где она отражает свет между зданиями. Вдали гудит час пик, но здесь, на набережной, достаточно тихо, чтобы подумать.

Это было любимое место Камиллы. Не потому, что оно было особенно красивым — хотя вид отсюда неплохой — а потому, что на этой скамейке мы с Камиллой провели бесчисленные летние вечера, когда жара в нашей крошечной квартире становилась невыносимой. Она приносила черствый хлеб, чтобы покормить уток, тщательно разламывая каждый кусок на то, что она считала «справедливыми порциями», чтобы ни одна птица не осталась обделенной. Моя младшая сестра всегда заботилась о справедливости.

Хотя жизнь была так несправедлива к ней. К нам обоим, на самом деле.

Мне было пятнадцать, когда умерли наши родители, я уже вышел из уязвимого детского возраста. Там, где я вырос, в пятнадцать лет ты уже практически взрослый. Практически, но не совсем.

Камилле было всего шесть. Она была слишком мала, чтобы потерять обоих родителей и увидеть, как рушится ее мир, из-за того, что грузовик неправильно повернул и выехал на встречную полосу.

Белая коробка с выпечкой стоит рядом со мной, перевязанная веревочкой, как это делают в дорогих кондитерских. Я развязываю узел и поднимаю крышку, открывая ванильный кекс, уютно устроившийся внутри. Его идеальная спираль из масляного крема — именно в нужном количестве, а не гора сахара, как в некоторых местах. И каждый сантиметр белого крема покрыт радужными блестками. Сотни крошечных разноцветных точек, которые заставили бы мою сестру хлопать в ладоши от восторга.

Кондитерская на Петровке, куда мы ходили на дни рождения, когда я накопил достаточно рублей для небольшого праздника, закрылась много лет назад, но эта подойдет. Ванильный с посыпкой. Достаточно простой заказ, который может выполнить любая приличная кондитерская.

Я втыкаю свечку для дня рождения в центр, наблюдая, как глазурь прогибается вокруг основания. Моя зажигалка мерцает на ветру — раз, два — прежде чем пламя наконец загорается. Небольшой кружок света колеблется, но не гаснет, бросая танцующие тени на мои руки.

С днем рождения, маленькая звездочка.

Эти слова эхом звучат в моей голове, неся на себе груз всех дней рождений, которые мы так и не смогли отпраздновать вместе. Всех кексов, которые я ел в одиночестве, год за годом, надеясь, что она как-то узнает, что я не забыл.

Годы поисков, следования за каждой зацепкой и подкупа каждого чиновника, не теряя надежды, что где-то там Камилла жива и ждет, когда я ее найду.

Все это закончилось на прошлой неделе номером дела и свидетельством о смерти.

Неизвестная женщина № 47891, найдена 15 февраля 1997 года. Совпадение ДНК: 99,7 % вероятность родства.

Она была мертва уже двадцать три года, и я провел каждый из них в поисках ее.

Я закрываю глаза и позволяю себе вспомнить нашу последнюю ночь вместе. Я не могу вспомнить все мелкие детали о ней, но я все еще вижу ее лицо в своем воображении.

В квартире так холодно, что я вижу свое дыхание, когда выдыхаю, но Камилла не жалуется. Она никогда не жалуется. Она свернулась калачиком на нашем подержанном диване и смотрит какой-то мультфильм на крошечном телевизоре, который мы купили в ломбарде, укрывшись тонким одеялом, которое я нашел в мусорном контейнере и три раза постирал.

В шесть лет она маленькая для своего возраста — вероятно, потому что у нас не всегда хватает еды, — но у нее ярко-голубые глаза, которые напоминают мне нашу мать. Сейчас они прикованы к экрану, полностью поглощенные тем, что происходит в мультфильме.

Мой телефон вибрирует на бедре.

Это, наверное, команда Кузнецова, которая, скорее всего, гадает, где я, черт возьми, нахожусь.

Я игнорирую звонок. Я сказал им, что не приду до девяти. Пока Ками не уснет.

— Павел, ты голоден? — спрашивает Камилла, не отрывая взгляда от дерьмового черно-белого телевизора, который ловит только один канал. — У меня живот урчит.

Я заглядываю в шкаф — банка супа и немного черствого хлеба. Не много, но придется обойтись этим.

— Да, маленькая звездочка. Я тебе что-нибудь приготовлю. Я не голоден, — лгу я.

Я всегда голоден. Я настолько голоден, что уверен, что мог бы есть и есть, не останавливаясь. Но ей шесть лет, она растет, и я могу справиться с голодом лучше, чем она. Может, сегодня вечером один из барменов сжалится надо мной и бросит мне несколько объедков, которые оставили посетители.

Я нагреваю суп на нашей древней плитке — единственном работающем кухонном приборе — и готовлю ей тарелку. Я пытаюсь «поджарить» хлеб на плитке, чтобы он не был таким чертовски черствым, но, блядь, я его немного поджег. Может, если окунуть его в суп, будет не так плохо.

Мой телефон снова вибрирует.

Черт. Я не могу больше откладывать.

— Privet.

— Где ты, черт возьми, Федоров? Ты же знаешь, Кузнецов не любит, когда его заставляют ждать.

— Я знаю, я знаю. — Я глубоко вздыхаю и прислоняюсь к потрепанным обоям на кухне, прежде чем обратиться к Егору, еще одному рядовому солдату, с которым я обычно работаю на входе. — Но бой начнется только через час. Я успею.

Надеюсь, я успею.

— Ты рискуешь, чувак. Остальные уже здесь.

Я прижимаю палец к виску, чтобы остановить нарастающую головную боль.

— Ты меня прикроешь? Я не задержусь, обещаю. Но я не могу оставить Камиллу одну, пока она не уснет.

Егор издает низкий звук в горле.

— В последний раз, чувак. В последний раз, блядь. — Он вешает трубку.

Я чувствую себя дерьмово, что снова прошу его прикрыть меня, и, черт, мы оба знаем, что это не будет последний раз, но что мне делать? В этом здании, в нашем мире, нет никого, кому я доверил бы присмотреть за ней. Наши соседи — все наркоманы и дегенераты, и они еще больше вовлечены в преступный мир, чем я. Оставить ее одну с запертой дверью — самый безопасный вариант.

— Это шоу смешное, — говорит Камилла, когда я ставлю суп и подгорелый тост на молочный ящик перед ней. — Медведь не может понять, как ловить рыбу.

— Да? Что он делает не так?

— Он слишком громко шумит. Рыбы не любят шум. — Ей шесть лет, и она уже умнее половины парней, с которыми я работаю.

Я усаживаюсь рядом с ней на диван, и она сразу же прижимается ко мне. Даже в пятнадцать лет я уже ростом метр девяносто и сложен как чертов танк — видимо, это гены нашего шведского деда, — но рядом с Камиллой я чувствую себя нежным. Защитником.

Мой телефон снова вибрирует, сообщая последнее предупреждение от Егора о том, что Кузнецов сегодня настроен воинственно. Он не любит, когда его люди опаздывают, а пропуск работы означает отсутствие денег. Отсутствие денег означает отсутствие еды, отсутствие аренды и, в конечном итоге, означает, что нас найдет служба защиты детей.

Когда восемь месяцев назад умерли наши родители, я схватил Камиллу и исчез, прежде чем государство смогло разделить нас. Официально мы больше не существуем. Неофициально я делаю все, что угодно, чтобы мы оставались вместе, например, работаю на банду Кузнецова, которая контролирует эти места.

Когда я поднимаю глаза от телефона, Камилла смотрит на меня. Она знает.

— Мне скоро нужно ложиться спать?

— Скоро, — говорю я, хотя мне физически больно оставлять ее, потому что я знаю, как она ненавидит оставаться одна. Я тоже ненавижу оставлять ее; поэтому я работаю только в ночную смену, чтобы она спала все время, пока меня нет. — Но сначала поешь, а потом мы наденем на тебя пижаму.

Двадцать минут спустя я помогаю ей надеть тонкий хлопковый комплект — он слишком мал, но это все, что у нас есть. Ее плюшевый кролик, серый, который у нее с двух лет, ждет на подушке. Одно ухо висит на ниточках, но она не позволяет мне привязать его.