Она улыбается.

— Молодо по сравнению с динозаврами.

Видя ее такой расслабленной и игривой, я хочу запечатлеть этот момент, чтобы сохранить ее такой навсегда.

Я бросаю на нее озорной взгляд.

— Осторожно. Возможно, позже я покажу тебе, на что способен старик.

То, как она краснеет, заставляет меня захотеть затащить ее в ближайший туалет и выполнить свое обещание.

— Давай, давай! — Кин пробирается вниз, хватает нас обоих за руки и тянет к экспозиции трицератопсов, не замечая напряжения между его мамой и мной. — Павел, а какой размер был у их мозгов? Наверное, очень большой.

Я начинаю объяснять, что динозавры на самом деле были недооцененными гениями, и Кин хихикает, как будто я рассказал ему лучшую шутку в мире.

Когда я смотрю на Хоуп, она тоже улыбается, ее бдительность ослабевает, и все остальное исчезает, кроме ощущения, насколько правильно, что мы трое вместе.

Такая жизнь могла бы быть у нас, если бы она позволила.

Наш гид появляется из-за угла. Доктор Попова — профессор палеонтологии, ей за тридцать, у нее добрые глаза за очками в металлической оправе. Я специально попросил, чтобы она нас сопровождала, потому что она специализируется на работе с детьми.

— Кин, Хоуп, познакомьтесь с доктором Поповой. Сегодня она будет нашим личным экспертом по динозаврам, — говорю я, представляя их друг другу. — Теперь вы можете задавать ей все свои вопросы по палеонтологии.

— Зовите меня Роксана. — Она наклоняется к Кину и пожимает ему руку. — Тебе интересны динозавры? — спрашивает она на аккуратном английском.

Кин кивает, на мгновение застенчиво сжимая руку Хоуп, пока его взгляд не задерживается на чем-то вдали.

— Это раптор?! — Кин указывает на меньший скелет в стеклянной витрине, практически прыгая от радости.

— Да, — отвечает доктор Попова, воодушевленная энтузиазмом Кина. — Хочешь посмотреть поближе?

Забыв о своей застенчивости, Кин берет профессора за руку, и она ведет его к витрине.

Я чертовски рад, что сегодня впервые остался наедине с Хоуп.

На ней мягкая кремовая майка, облегающая ее формы, и темные джинсы, которые делают ее похожей на воплощение греха. Динара занималась всеми покупками Хоуп, и я чертовски впечатлен. Может быть, даже повышу ей зарплату, хотя я и так плачу ей очень хорошо.

Несмотря на то, что Хоуп почти не накрашена, ее кожа сияет, а волосы, достигающие середины спины, прямыми прядями ниспадают на плечи, и мне хочется обхватить их кулаком, пока она крепко держится за изголовье кровати.

Она слегка толкает меня локтем.

— Как тебе удалось арендовать весь музей на целый день?

Я пожимаю плечами, как будто это ничто, хотя на самом деле я попросил трех городских чиновников об одолжении и сделал пожертвование, которое покроет расходы на образовательные программы для их детей на следующие пять лет.

— Я знаю людей, которые ценят щедрые пожертвования на образовательные цели.

Глаза Хоуп слегка расширяются.

— Ты сумасшедший. Тебе не нужно было этого делать.

— Я не был обязан. Я хотел этого. — После моего разговора с Динарой сегодня утром я хотел сделать для них что-то хорошее, что-то, не имеющее отношения к защите или стратегии. Просто сделать Хоуп и Кина счастливыми. — И так безопаснее. Моя охрана может держаться на расстоянии, а не кружить вокруг нас. К тому же... — Я смотрю на Кина, который полностью поглощен тем, что ему объясняет профессор. — Это позволяет мне сосредоточиться на вас двоих, а не тратить время на беспокойство о чем-то еще.

В выражении лица Хоуп мелькнуло что-то теплое, но оно быстро исчезло. Ее лицо померкло, как будто по нему прошла тень, и она отвернулась от меня и посмотрела на Кина.

— Что такое? — спрашиваю я, заметив, как напряглись ее плечи.

Она машет рукой перед лицом.

— Ничего.

Я беру ее за руку и тяну за массивный дисплей с брахиозавром, где мы скрываемся от посторонних глаз.

— Не говори мне, что это ничего. — Я прижимаю ее к стене, окружая своим телом. — Что тебя беспокоит?

Она делает дрожащий вдох, избегая моего взгляда.

— Я поняла, что никто никогда не делал ничего хорошего для Кина без какой-либо причины, кроме как увидеть его улыбку.

Я обхватываю ее лицо руками, заставляя ее посмотреть на меня. Когда я это делаю, она, кажется, стесняется.

— Забудь, я веду себя глупо. Наверное, предменструальный синдром.

— Херня. — Я опускаю голову, прижимая свой лоб к ее лбу. — Ты так же хорошо, как и я, знаешь, что не стоит слишком много ожидать от других, чтобы они заботились о твоем сыне. Он этого стоит. Ты этого стоишь. Смотреть, как Кин сияет, — это самое лучшее. Я не чувствовал такого с тех пор, как...

Камилла.

Но я этого не говорю. Не могу.

— Уже давно.

Она смотрит на меня так же пристально, как я на нее.

Ее нежная рука прижимается к моей груди.

— Спасибо. За то, что ты добр к нему.

В моих венах разгорается защитный огонь. Никто больше не заставит ее чувствовать себя такой одинокой.

— Тебе не нужно меня благодарить. Я твой муж.

На этот раз она не сопротивляется. Вместо этого я глажу ее нежное место пульса, чувствуя, как оно бьется под моим большим пальцем, лежащим на ее горле.

— Мне очень нужно поцеловать тебя, — шепчу я, и, не давая ей снова воздвигнуть свои стены, я захватываю ее губы.

Она сдерживается на мгновение, но затем ее защита рушится, и она отвечает на мой поцелуй с отчаянной страстью, открывая рот под моим, как будто она так же жаждет этого, как и я.

Я поглощаю ее ответ, мой язык скользит глубоко, чтобы попробовать каждый сантиметр ее. Она пахнет мятой и запретной сладостью, и когда она издает этот беспомощный звук, который проникает прямо в мой член, ее пальцы запутываются в моих волосах, притягивая меня ближе.

Я стону, прижавшись к ее губам, мое самообладание уже на исходе.

— Павел, — шепчет она мне в губы, и то, как она произносит мое имя, заставляет меня закружиться голова.

Я задыхаюсь, заставляя себя отстраниться.

— Я знаю, я знаю. Нам нужно остановиться.

— Нам нужно, — соглашается она, но ее руки все еще в моих волосах, а взгляд опускается на мои губы.

Я еще раз нежно целую ее в губы, затем отступаю, давая нам обоим возможность вздохнуть.

Когда мы выходим из нашего укрытия, Кин все еще исследует другую сторону комнаты с доктором Поповой, оставляя Хоуп и меня наедине еще на некоторое время.

Ее губы розовые и слегка опухшие, и когда моя рука касается ее руки, она вздрагивает. Но я замечаю еще кое-что. Некую тяжесть в ее веках. Она выглядит уставшей.

— Ты хорошо спишь? — спрашиваю я, наклоняя голову набок.

Она, кажется, думает над ответом, прежде чем ответить.

— Да, но у меня есть одно...

Не успевает она закончить, как Кин врывается между нами, как маленький торнадо, хватая нас обоих за руки.

— Мама, ты и Павел должны посмотреть на стегозавра! Его мозг размером с арахис.

— Размером с грецкий орех, — с улыбкой поправляет профессор. — Все равно очень маленький. И все равно удивительно, что этот вид выжил миллионы лет.

Я смотрю на Хоуп. Она собиралась мне что-то сказать — что-то, что, как я чувствую, было важно.

— Что ты хотела сказать? — спрашиваю я, пока Кин тянет нас к следующей витрине.

Она качает головой.

— Давай поговорим об этом позже.

Я киваю, но не могу не заметить уязвимость в ее выражении лица, особенно когда она смотрит на меня с Кином. В ее взгляде есть какая-то тяжесть, которую я не понимаю, как будто она видит что-то прекрасное и трагическое одновременно, что-то, что разбивает ей сердце, даже когда заставляет ее улыбаться.

Хоуп

Два часа спустя мы снова в машине, направляемся к комплексу. Кин спит на заднем сиденье, сжимая в руках пластикового динозавра из сувенирного магазина музея. Между Павлом и мной царит комфортная тишина, такая, которая устанавливается без особых усилий.