Я тяжело выдыхаю и провожу рукой по лицу.

— У него есть мать. Я ему не нужен.

Максим изменился к лучшему, став отцом. Но это не значит, что так будет со всеми. И уж точно не со мной.

Я провалился как брат. Почему я должен быть лучше как отец?

— Слушай, я знаю, ты думаешь, что я поступаю опрометчиво...

— Опрометчиво? Нет, скорее совершенно безумно. — Роман указывает на меня обвиняющим пальцем. — Ты слеп, когда дело касается ее. Мой единственный совет — запирать дверь на ночь. Она однажды ударила тебя ножом, и я чувствую, что она сделает это снова, если представится возможность.

Я безрадостно смеюсь.

— Слепота киски — это не реальность.

— Пожалуйста. Ты не решаешь, что есть на обед, не взвесив все за и против. Каждое твое движение рассчитано. Риск против вознаграждения. Ты всегда был таким. До нее. — Он кивает в сторону Хоуп.

Я делаю последний глоток прозрачной жидкости, надеясь, что она успокоит шум в моей голове. Привести Хоуп домой. Сделать ее своей женой. Взять на себя ответственность за ее сына. Ничего из этого не было в моих планах, когда я проснулся вчера.

Но глядя на нее сейчас — на мягкое поднимание и опускание ее груди, на ее ресницы, трепещущие во сне, — я не могу заставить себя пожалеть об этом.

Хоуп

Мы ехали почти в полной тишине около часа, когда Павел свернул на уединенную боковую дорогу. На моем безымянном пальце не было ленточки, которую он завязал там во время нашей шуточной свадьбы. Я сорвала ее при первой же возможности. Это было небольшое восстание, которое омрачило его глаза, но не вызвало никаких комментариев.

Полет был напряженным. Когда Роман Васильев, партнер Павла по синдикату, сел в самолет и увидел нас, его удивление было очевидным, особенно когда он посмотрел на «кольцо», а затем на Кина.

Большую часть полета эти двое мужчин провели в жарких спорах в передней части салона. Они говорили исключительно по-русски, поэтому я не понимала ни слова, но это определенно не была дружеская беседа.

Я благодарна, что в какой-то момент усталость наконец взяла верх над моим беспокойством, позволив мне отвлечься от них и выспаться, что было мне очень нужно.

В зеркало заднего вида я поглядываю на Кина. Он снова заснул, измученный таким долгим путешествием. Его ресницы трепещут на щеках, когда Павел поворачивает на длинную подъездную дорогу, которая заканчивается у проходной. Он опускает окно и обменивается несколькими словами с охранниками. Их взгляд переходит с него на меня, а затем на Кина на заднем сиденье.

Если они удивлены тем, что Павел везет с собой женщину и ребенка, то не показывают этого.

Перед нами открываются богато украшенные ворота, и Павел проезжает вперед. Смотрю в окно, пораженная красотой всего, что вижу. Я ожидала увидеть серые стены и железные заборы, что-то строгое и официальное, но это место похоже на нечто среднее между курортом и загородным клубом.

Сильно укрепленным загородным клубом.

Свет отражается от белых линий теннисного корта, спрятанного между деревьями, а за ним я вижу что-то похожее на баскетбольную площадку и огромную беседку, окруженную полевыми цветами. Дорога разветвляется, и полосы движения расходятся в разных направлениях по идеально ухоженной территории, усеянной деревьями.

— Мой дом прямо впереди, — Павел показывает рукой. — Остальные находятся дальше по территории.

Я следую за его взглядом и замечаю длинную дорогу, изгибающуюся влево. Другая ветвь ведет к просторному каменному дому с широким крыльцом и элегантными колоннами.

— Какие другие? Это что, какой-то закрытый поселок?

— Можно и так сказать. — Он бросает на меня взгляд, одна рука свободно лежит на руле. — Это комплекс для высокопоставленных членов Синдиката, — объясняет он, не вдаваясь в подробности.

Прекрасно. Мало того, что меня заставили выйти замуж за одного из убийц моего отца, так теперь я еще и должна жить со всеми ними.

Вдали я замечаю впечатляющую детскую площадку с ярко-красной горкой, качелями из шин и веревочным мостом, от которого Кин сошел бы с ума.

— Здесь есть другие дети?

Он на мгновение задумывается, как будто взвешивая, стоит ли делиться этой информацией.

— У Максима и его жены Киры трое детей. Их средний сын, Алексей, примерно одного возраста с Кином.

Его теплая ладонь ложится на мое бедро, и он сжимает его. Я смотрю на его руку. Она большая и грубая, с татуировками, извивающимися на костяшках. Как я не заметила, что это не руки писателя? Это руки опасного человека.

Но это также руки, которые держали меня с удивительной нежностью, которые скользили по моей коже, как будто я была чем-то драгоценным. Даже зная, кто он на самом деле, трудно забыть то, что он вызвал во мне. Или то, насколько он чертовски привлекателен с этой острой челюстью и ямкой на подбородке.

Нет. Не буду об этом думать.

— Когда придет время, я представлю Кина другим детям.

— Я не хочу, чтобы он играл с детьми Максима Белова или кем-либо из Синдиката.

Мои руки сжимаются на коленях. Я ненавижу себя за то, что лишаю Кина друга его возраста, потому что он заслуживает товарища по играм. Но желательно не такого, чья семья помогла разрушить мою.

Тем не менее, мысль, которую я пыталась игнорировать, всплывает на поверхность.

Я всегда верила, что мой отец отличался от большинства мужчин в его мире, но насколько хорошо я его знала? Я видела только человека, который брал меня с собой плавать и покупал мне мороженое во время коротких летних визитов. Он скрывал от меня свою темную сторону, но я не сомневаюсь, что она существовала.

Голос Павла становится тише и серьезнее.

— Я хочу, чтобы ты кое-что поняла, Хоуп. Я не причиню тебе вреда. Как и никто другой здесь. Что бы ты ни думала, на что я способен, причинить вред тебе или твоему сыну в этом списке нет.

— Конечно, — говорю я, давая ему неопределенный ответ, прежде чем повернуться и уставиться в окно. Я верю ему, но не потому, что он испытывает ко мне чувства, а потому, что я служу какой-то цели. Просто я еще не поняла, в чем эта цель.

Вид из окна привлекает мое внимание. Сквозь деревья виднеется дом. Он большой и впечатляющий, с изысканной каменной кладкой, крутыми двускатными крышами и арочными окнами. Он больше напоминает мне старинную французскую усадьбу, чем крепость мафиозного босса.

Павел паркуется, и мы выходим из машины. Внедорожник, который следовал за нами, останавливается позади нашего автомобиля. Я обхожу машину и открываю пассажирскую дверь. Голова Кина склонена набок, щеки покрасневшие от сна, его плюшевый динозавр зажат под одной рукой. Я провожу пальцами по его волосам и осторожно расстегиваю ремень безопасности.

С каждым днем он становится все тяжелее, и мои руки напрягаются под его весом, когда я притягиваю его к себе. Его ноги болтаются, носки качаются у меня на бедрах.

Павел поворачивается к одному из своих охранников и говорит по-русски. Охранник кивает и дает знак другому, который начинает доставать наши сумки из багажника. Я неловко стою в стороне, не зная, куда идти и что делать.

Кин шевелится у меня на груди.

— Мама? — бормочет он, голос его затрудненный сном.

— Мы приехали, малыш, — шепчу я, прижимая губы к его лбу.

Несмотря ни на что, я пообещала себе скрывать свое беспокойство от Кина. Он просыпается в незнакомом месте, в незнакомой стране. Самое меньшее, что я могу сделать, — это притвориться, что все в порядке.

Он медленно моргает, впитывая незнакомые окрестности. Я готовлюсь к слезам или вопросам, на которые не знаю, как ответить.

Вместо этого Кин поднимает голову с моего плеча, и его глаза расширяются от удивления, когда он замечает раскинувшийся дом.

— Это тут мы теперь живем?

— На некоторое время, — осторожно отвечаю я.

— Смотри. Вода! — Кин указывает на синий блеск, видимый между деревьями. Это огромный бассейн. — Можно поплавать?