Не так давно я бы согласилась. Я бы видела только убийцу, человека, который разрушил империю моего отца. Но глядя на него сейчас, видя разбитую часть его души, я вижу все по-другому.

Теперь я вижу человека, сформированного невозможными выборами и невыносимой потерей. Человека, который слишком рано понял, что любовь иногда означает разрушительные жертвы.

Человека, который, возможно, лучше всех понимает, почему я готова на все, чтобы защитить Кина.

Это осознание пугает меня. Потому что, если Павел не тот дьявол, каким я его себе представляла, то кем же я являюсь, планируя отнять у него сына?

Когда мы подъезжаем к комплексу, Павел выключает двигатель и долго сидит, не шевелясь. Никто из нас ничего не говорит. Я вижу, как за его глазами идет борьба, как вся та боль, которую он таит в себе, грозит вырваться наружу.

— Павел... — начинаю я, но он уже вышел из машины и движется с грацией, столь редкой для человека его размеров.

Он исчезает за входной дверью, прежде чем охранник подходит и открывает мне дверь пассажира. Я беру сонного Кина с заднего сиденья. К тому времени, как я вхожу в дом, Павла уже нигде не видно. Я кормлю Кина ужином и выполняю наши вечерние ритуалы, но мои мысли постоянно возвращаются к тому, куда ушел Павел, чтобы избавиться от своих демонов.

После того, как я уложила Кина, я пошла его искать, но долго гадать не пришлось. В душе я знала, где он.

Из-под двери художественной студии Павла доносится мрачная и меланхоличная музыка. Я стучу тихо, а когда никто не отвечает, стучу сильнее.

— Павел, я знаю, что ты там, — говорю я. — Пожалуйста, впусти меня. Ты можешь поговорить со мной.

Я пробую еще раз, но он продолжает игнорировать меня. Не пускает меня.

Он там один, вероятно, выплескивая свою вину на холст яростными мазками. Но ему больше не нужно нести это бремя в одиночку. Не тогда, когда я точно понимаю, как такая утрата может уничтожить человека.

Я прижимаюсь лбом к двери, ладонью прижимаюсь к дереву. В моей голове продолжает звучать его голос, полный боли, когда он говорил о Камилле. Он открылся мне, был уязвим со мной, а теперь он один со своими демонами.

Я не имею права утешать его, но я хочу попробовать. Только вот он не пускает меня к себе.

Через несколько минут я чувствую, как большая рука ложится мне на плечо.

— Дай ему возможность справиться с этим, — тихо говорит Ярик. — Ему нужно время. Пойдем со мной.

Он ведет меня на кухню, усаживает за столом у окна и подает мне кружку ромашкового чая.

— Я знаю Павла уже давно. Когда он впервые пришел ко мне, ему было всего семнадцать, но он дрался, как человек, которому нечего терять. Злой. Одинокий. Он набрасывался на весь мир. На всех и на все. Дрался, как будто ему было все равно, жить ему или умереть, что, в конце концов, и было так.

В голосе Ярика слышится тяжесть воспоминаний. Он делает паузу, чтобы подуть на чай, прежде чем сделать небольшой глоток.

— Мне потребовалось много времени, чтобы показать ему, что бокс — это навык. Это искусство, которое нужно совершенствовать. Если он хотел набрасываться на весь мир, ему не нужны были уроки. Он мог броситься в любой подпольный боксерский ринг и получить по лицу. Но если он хотел тренироваться со мной, ему нужно было найти свою цель. Контролировать ярость и боль, которые им управляли. Когда он научился искусству дисциплины, научился направлять горе в другое русло, в бой, в живопись или во что-то еще... Это не устраняет боль, но в большинстве случаев держит ее на расстоянии. — Он пожимает плечами, смотря вдаль, как будто видит призраков своего прошлого. — Тем не менее, иногда он не знает, что делать со всеми этими эмоциями, которые он держал в себе, особенно теперь, когда у него снова есть ты и Кин, о которых он заботится.

Я кусаю губу, глядя в окно на темноту за ним.

— Я не понимаю.

— Он научился защищать свое сердце, и лучший способ сделать это — держаться на расстоянии. Так безопаснее, меньше шансов подвести кого-то, кто тебе дорог.

Мое горло сжимается. Тщательно выстроенные стены вокруг моего сердца вдруг кажутся тонкими, как бумага.

— Но знаешь, — продолжает Ярик с легкой улыбкой на лице. — Пять лет назад Павел уехал в Лондон по делам. Когда он вернулся, он был другим. — Мое сердце колотится в груди, когда я читаю между строк. — Беспокойным. Как будто он потерял что-то важное. Казалось, что он чего-то ждет, но не знает чего. С тех пор, как вы с Кином приехали, это беспокойство исчезло. Что бы Павел ни ждал, я думаю, он это нашел. Дай ему время, Хоуп.

Позже я делаю все, что нужно, чтобы приготовиться ко сну — умываюсь, чищу зубы, надеваю большую футболку. Но когда я, наконец, ложусь под одеяло, все, что я могу делать, — это смотреть в потолок.

Я думаю о подростке Павле, одиноком и злом, набрасывающемся на мир, который отнял у него все. Я знаю эту ярость. Я знаю, каково это — потерять людей, которые должны были тебя защищать, лишиться детства в одно мгновение.

И Павел, и я потеряли всех, кого любили. Может, умерла только моя мать, но в тот день я потеряла и отца, когда он меня прогнал. Это было так же тяжело, как потерять ее, а может, даже тяжелее, потому что это был его выбор. Выбор, с которым я живу до сих пор.

Что-то в прерывистом признании Павла заставляет меня захотеть показать ему, что ему не нужно справляться со всем в одиночку.

Я устала позволять страху решать, чего я заслуживаю. Устала защищать себя, избегая всего, что кажется правильным. Даже если это совершенно бессмысленно.

Я откидываю одеяло и выскальзываю из постели, мои босые ноги бесшумно ступают по деревянному полу, когда я направляюсь к его комнате.

Хоуп

Некоторые решения кажутся неизбежными, как будто ты всю жизнь шел к ним, не подозревая об этом. Именно так я себя чувствую, пробираясь по тихому коридору из комнаты, где спит Кин, к человеку, который изменил ход моей жизни больше, чем он сам может себе представить.

Я никогда раньше не была в его комнате. Она находится всего в нескольких дверях от моей и Кина. Так близко, и все же кажется, что я вхожу в другое измерение.

Дверь Павла не полностью закрыта, и я воспринимаю это как знак, что, возможно, я не совсем сошла с ума, оказавшись здесь. Но когда я вхожу, комната пуста.

Независимо от того, рисует он или погружен в работу, ему все равно придется вернуться сюда. И когда он вернется, я буду ждать. Магнетическое притяжение, которое я испытываю к нему, стало невозможно игнорировать — оно сильнее страха, сильнее разума — и я больше не уверена, здесь ли я ради него или ради себя.

Комната выглядит мужской и аккуратной. Темные деревянные полы смягчают массивные ковры, а тяжелые шторы обрамляют окна от пола до потолка. В комнате доминирует кровать королевского размера, и на мгновение я представляю, как было бы здорово разделить ее с ним, просыпаться в его объятиях, а не в односпальной кровати с динозаврами.

Я провожу пальцами по его комоду, где мое внимание привлекают несколько личных вещей. Винтажные часы Rolex. Несколько русских книг в мягкой обложке. Небольшая фотография в рамке, которую я беру и несу к окну, чтобы лучше рассмотреть.

На фотографии четыре человека — семья. Подросток Павел стоит рядом с высокой блондинкой с такой же улыбкой, как у него, и широкоплечим темноволосым мужчиной. Перед Павлом стоит маленькая девочка с озорной улыбкой и ясными голубыми глазами. Камилла.

Я поворачиваюсь, позволяя лучу света падать на ее фотографию. Боже, эти глаза так похожи на глаза Кина. Как Павел этого не заметил? Если только он уже заметил... но почему он не спросил меня об этом? Либо он находится в состоянии отрицания, либо он в какой-то степени знает и ждет, пока я ему скажу.

Меня охватывает чувство вины. Он добр к Кину и ко мне, но это не стирает того, кто он есть и что он сделал. Если я не буду сильной, я никогда не узнаю истинного значения свободы.