Он хмурится, глядя на малиновое варенье, которое я поставил перед ним.

— У тебя нет сиропа?

Я пожимаю плечами.

— Русские не кладут сироп на блины. Мы любим варенье. И мы называем панкейки блинами. Поверь мне, — говорю я, намазывая толстый слой на следующую партию, а затем сдвигая тарелку обратно к нему. — Тебе это понравится больше, чем сироп.

Он с явным скептицизмом изучает блестящий блин.

— Что такое «русский»?

Я улыбаюсь, наблюдая, как он осторожно тыкает вилкой в джем.

— Я. Это значит, что я родился здесь, в России.

Он морщит нос.

— Поэтому ты так смешно говоришь?

Я понимаю, что он имеет в виду мой акцент, который, вероятно, звучит смешно для его ушей. Несмотря на то, что он вырос в Гонконге, он говорит на безупречном английском.

— Да, русский — мой родной язык, но я самостоятельно выучил английский. Заставлял себя читать книги на английском, даже когда они были сложными. Смотрел американские фильмы с субтитрами, а потом без них.

— Зачем? — Он осторожно откусывает кусочек блина, покрытого джемом. Он не кривит лицо, что я считаю победой.

Как объяснить четырехлетнему ребенку, что английский был моим билетом из трущоб, что он открыл двери, которые остались бы навсегда закрытыми для мальчика с моим происхождением?

— Это было важно для бизнеса, — просто говорю я. — Если ты хочешь работать с людьми со всего мира, тебе нужно говорить на их языке.

Он кивает, довольный моим ответом.

— Блинчики не очень вкусные, но мне нравится варенье.

На моем лице появляется легкая улыбка. Дети не приукрашивают ничего.

— Я не очень хороший повар, — признаюсь я.

Он делает еще один глоток и задумчиво жует.

— Ты теперь мой папа?

Я чуть не подавился кофе. Медленно опуская кружку, я пытаюсь придумать, что ответить. Он смотрит на меня серьезными глазами, ожидая ответа, который не разрушит его и без того неустойчивый мир.

— Я женился на твоей маме, — осторожно говорю я. — Так что, технически, я твой отчим.

— Саймон должен был быть моим отцом, — говорит он деловым тоном, возвращаясь к своим блинчикам. — Но он не делал маму счастливой.

Моя рука сжимает кружку.

— Нет?

— Они много ссорились, но мама не хотела, чтобы я об этом знал. Он был жестоким.

Что-то горячее и бурное шевелится в моей груди.

— Как он был жесток с тобой, мальчик?

Он поднимает на меня глаза, вдруг став уязвимым.

— Он не хотел меня.

— Ну, — говорю я, стараясь сохранять ровный голос, несмотря на нарастающую во мне ярость, — тебе больше не нужно беспокоиться о Саймоне.

Никому не нужно. Саймон умрет очень ужасной смертью, когда придет время.

Кин съедает еще один кусок своего завтрака, видимо успокоенный моим ответом.

— Моя мама любит шоколад, — говорит он, полностью сменив тему. — Если хочешь, чтобы она была счастлива, купи ей шоколад.

— Шоколад, да? Какой?

Он пожимает плечами.

Я видел Хоуп испуганной, вызывающей, измученной и покорной. Но я не видел ее улыбки с тех пор, как мы были в Лондоне. Внезапно я хочу увидеть ее, и это желание настолько сильное, что удивляет меня самого.

— Я не забуду, — говорю я, постукивая себя по виску.

Кин кивает, удовлетворенный тем, что я понял важность его совета, и снова обращает внимание на свою тарелку.

— Можно мне еще варенья?

Я подталкиваю к нему банку и смотрю, как он набирает слишком большую ложку. Варенье размазывается по его маленьким пальцам, и он с детским энтузиазмом облизывает их.

— Так ты полюбил варенье? — спрашиваю я с удовольствием.

Кин кивает, затем поднимает своего динозавра, как будто игрушка шепчет ему на ухо. Он слушает с преувеличенным вниманием.

— Спайк говорит, что в следующий раз нам понадобятся шоколадные чипсы. И бананы.

— Правда? — Я приподнимаю бровь, подыгрывая ему. — Ну, тогда я должен буду позаботиться о том, чтобы мы их купили.

Хоуп

Солнечный свет жжет мои закрытые веки, неохотно вырывая меня из сна. На одно благословенное мгновение я забываю, где нахожусь.

Затем все возвращается.

Я открываю глаза и оглядываюсь на незнакомое окружение. Вокруг меня появляется рай для динозавров, созданный Кином. Стены покрыты художественными фресками, а на тумбочке лежат несколько игрушек. Оформление этой комнаты, вероятно, стоило больше, чем автомобили большинства людей.

Я вскакиваю, сердце колотится в груди.

— Кин?

Ответа нет, и, судя по не застеленной двуспальной кровати в дальнем конце комнаты, его здесь больше нет.

Я выскакиваю из постели, обыскиваю комнату и соседнюю ванную, но его здесь нет, а дверь широко распахнута. Черт! Как я могла не заметить, что мой сын вышел из комнаты? Должно быть, я отрубилась после вчерашнего сумасшедшего дня.

Мои легкие сжимаются, когда я представляю, как мой малыш блуждает по этому странному дому, потерянный и напуганный. Я хватаю халат, брошенный на соседний стул, спешно завязываю пояс и выбегаю в коридор, растерянная незнакомой планировкой особняка.

— Кин! — кричу я, и в моем голосе слышится отчаяние.

Я поклялась себе, что не выпущу Кина из виду ни на минуту. А тут я, пробыв здесь всего двенадцать часов, уже полностью провалила все.

Я направляюсь к главной лестнице, поднимаясь по ступенькам по две за раз, кровь шумит в ушах. Дойдя до первого этажа, я поворачиваюсь на месте, пытаясь вспомнить, в каком направлении находится кухня. Вчера, когда Ярик сопровождал нас на обед, я была полусонная.

Услышав голоса, доносящиеся из задней части дома, я замираю. Один из них — несомненно, Кина, его высокий голос разносится по всему коридору. Облегчение переполняет меня, но его быстро сменяет новая тревога. С кем он?

Я врываюсь в кухню с диким взглядом и запыхавшись.

— Кин!

Мой сын сидит за массивным кухонным столом, с удовольствием облизывая пальцы от джема, а рядом с ним сидит Павел с кофейной чашкой в руке, выглядящий совершенно спокойным.

Сцена такая обычная, даже домашняя. Утренний свет проникает через стеклянные двери, а в воздухе пахнет кофе и чем-то сладким. За исключением беспорядка на столе, все выглядит спокойно, особенно Кин, который кажется совершенно довольным.

— Мама! — Лицо Кина озаряется искренней радостью. — Павел сделал мне блинчики!

— Я вижу. — Я заставляю себя дышать и приглаживаю свои взъерошенные волосы.

— Для тебя есть еще. — Кин указывает на стопку неровных и, честно говоря, некрасивых блинчиков.

— Спасибо, но я не очень голодна. Хотя кофе был бы кстати, — говорю я, с завистью глядя на его кружку.

— Я могу тебе его принести.

Павел встает со стула и подходит к столешнице, где стоит роскошная кофемашина. В джинсах и простой черной футболке он похож на какого-то викинга. Темная ткань облегает его грудь так, что невозможно не вспомнить, как эта твердая стена мышц прижималась ко мне. Небритая щетина оттеняет его сильную челюсть, и когда мой взгляд опускается на его губы, я вспоминаю, насколько они талантливы.

Сосредоточься, Хоуп!

— Павел не умеет готовить, — деловито объявляет Кин. — Но он очень старался.

Я не могу сдержать удивленный смех.

Я замечаю, как Павел улыбается в удовольствии.

— Все такие критики.

Я опускаюсь в кресло рядом с Кином, и адреналин наконец-то улетучивается из моего организма. Это утро было тревожным сигналом. Хотя все обошлось, я не могу больше так терять бдительность.

— Я испугалась, когда проснулась и не нашла тебя, — признаюсь я, проводя рукой по щеке Кина.

— Я тоже, но Павел показал мне на камере, что ты спишь.

— Камера? — Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Павлом, когда кофейная чашка опускается передо мной.

Он пожимает плечами, не выглядя ни капельки виноватым.

— У меня есть камеры безопасности в каждой комнате дома. Стандартная процедура.