Я начинаю отдергивать руку, немного смущаясь, но тут чувствую, как его рука накрывает мою, удерживая ее на месте.

— Это часть привлекательности, — признаюсь я.

— Я хочу точно знать, что тебе нравится, — шепчет он.

Наши глаза встречаются, и я с трудом сглатываю.

— Мне нравятся книги, где герой сражается за героиню. Где он ревнив и немного опасен, но добр к ней. Где он теряет контроль, потому что не может себя сдержать. — Я не могу поверить, что признаюсь в этом, но он как будто подмешал в мой напиток какую-то сыворотку правды, и я не могу сдержаться. — Мне нравится, когда он настолько одержим, что готов сжечь весь мир, лишь бы никто не причинил вреда его женщине. — Его взгляд становится горячим, и я вдруг выпаливаю: — Что тебе нравится в женщинах?

— Прежде всего, ум. Кто-то, кто бросает мне вызов, кто пережил то, что сломало бы других людей. — Его большой палец скользит по моим костяшкам, и по моей руке бегут мурашки. — Кто-то, кто, несмотря ни на что, все еще верит в счастливый конец.

— Это... очень конкретно.

— Я знаю, чего хочу. — Его голос становится тише. — А ты?

Мне следовало бы уклониться от ответа, но алкоголь и влечение развязали мне язык.

— Кого-то, кто достаточно силен, чтобы я чувствовала себя в безопасности. Кого-то, кто берет на себя контроль, чтобы я не думала ни о чем, кроме своего удовольствия.

Эти слова, более смелые, чем я хотела сказать, висят между нами. Его зрачки расширяются, темные и жадные.

— Ты опасен, — шепчу я, удивленная тем, как много я выдала.

— Только если ты этого хочешь, Лили.

Боже, помоги мне, я хочу.

Вот оно, точка невозврата. Я могла бы уйти, вернуться в свою одинокую квартиру и всю ночь мучиться угрызениями совести, но я не хочу. Я хочу этого.

— Моя квартира в десяти минутах отсюда.

Его улыбка исчезает, сменяясь чем-то мрачным и интенсивным.

— Ты уверена?

Мы смотрим друг другу в глаза в течение длительной секунды, и все вокруг нас исчезает.

— Я уверена. Но это может быть только одна ночь. Моя жизнь слишком сложна для чего-то большего.

Он протягивает руку через стол и слегка касается моей челюсти.

— Тогда давай ценить каждую секунду.

Хоуп

Как только мы доходим до моей входной двери, я чувствую, как его присутствие окружает меня.

Еще не успеваю я достать ключи из кармана, как его руки уже на мне, крепко обхватывают мою талию, поворачивают меня и прижимают к двери, грубо прижимая своим телом. Он наклоняется и захватывает мои губы своими.

Его рот пахнет виски с легким оттенком мяты. Его тело прижимается ко мне, его тепло проникает сквозь мою одежду, мышцы напрягаются, когда он прижимает меня к двери. Он целует меня еще глубже, его язык скользит по моему, забирая у меня дыхание.

Каждый сантиметр его тела твердый, большой, подавляющий, и грубые волоски его щетины заставляют меня дрожать, тепло поднимается внизу живота. Я бездумно прижимаюсь к нему, отчаянно желая большего, головокружительно от ощущения его тела повсюду.

Я хочу большего. Намного большего. Но я также болезненно осознаю, что мы стоим в моем коридоре, и в любой момент кто-нибудь может выйти из своей квартиры.

Мы размыкаемся, задыхаясь, и я неловко шарю рукой по ключам.

— Подожди, — задыхаюсь я. Я едва могу вставить ключ в замок, так сильно дрожу.

Лукас стоит прямо за мной, его тело теплое, его дыхание обволакивает мою шею, пока я борюсь с замком.

— Позволь мне помочь тебе.

Не дожидаясь ответа, он берет у меня ключ и ловко открывает дверь, его руки гораздо тверже моих.

— Неплохая система безопасности, — замечает он, глядя на камеру Ring.

Я пожимаю плечами.

— Небезопасный район. Нельзя не быть слишком осторожной.

Дверь распахивается, и в моей груди пробегает легкий трепет сомнения. Вот этот успешный, хорошо одетый мужчина входит в мое тесное жилище с мебелью из секонд-хенда и одеждой, которая сушится у обогревателя. Но помимо смущения, есть голос, который преследует меня уже год, шепча, чтобы я никому не доверяла, чтобы я была начеку.

К черту. Я больше не буду слушать этот голос. Сейчас я слушаю ту часть себя, которая хочет чувствовать себя живой, чувствовать себя желанной.

Я не даю ему возможности осмотреться или устроиться поудобнее. Вместо этого я хватаю его за воротник пальто и втягиваю внутрь. Он позволяет мне это сделать; может быть, ему забавно, как я рвусь, но мне все равно. Как только дверь закрывается, я прижимаю его к ней и встаю на цыпочки, чтобы поцеловать его.

Он стонет, глубоко и жадно, его большие руки легко обхватывают мою талию. В мгновение ока он переворачивает нас, и теперь я прижата к двери, его тело окружает меня, излучая тепло.

Я дрожу. Его губы снова прижимаются к моим, жадные и горячие, пожирая меня, как будто ему не хватает.

Мои руки скользят под его пальто, скользя по твердым мышцам его груди. Боже, он, должно быть, серьезно занимается спортом. Он мог бы сломать меня пополам, если бы захотел, и эта мысль заставляет меня дрожать еще сильнее.

Задыхаясь, я прерываю поцелуй и отстраняюсь настолько, чтобы посмотреть на него.

— Я хочу увидеть тебя, — шепчу я. — Всем своим существом.

Его глаза темнеют, и он смотрит на меня, как на что-то восхитительное, что он хочет поглотить. Я очень надеюсь, что он это сделает.

— Сядь, — приказывает он грубым голосом.

Он отталкивает меня назад, пока мои колени не упираются в диван, и я усаживаюсь на место.

Он снимает пальто, а затем снимает свитер через голову. Когда он поднимает футболку, он заставляет меня смотреть. Он сложен как спортсмен. Каждая линия мышц четко очерчена, с глубокими ребрами, ведущими к поясу его джинсов.

Но именно шрамы заставляют меня замереть. Они повсюду на нем. Некоторые из них аккуратные и тонкие, другие — неровные и жестокие, они покрывают его мощные плечи и бока. Черная краска извивается по его торсу: рычащее животное под сердцем, кинжал на бицепсе и созвездие маленьких темных звезд, разбросанных по ребрам.

Нервы под кожей защекотали. Это не тело писателя. Это шрамы насилия и выживания.

Я с трудом сглатываю. Кого я приглашаю в свою постель?

Когда он видит, как я их изучаю, на его лице мелькает уязвимость.

— У меня была тяжелая жизнь, — тихо говорит он. — После смерти родителей у меня не было особого выбора. Долгое время я делал то, что должен был, чтобы выжить.

Моя грудь сжимается от нежной боли.

— Мне жаль, — шепчу я. Ему не нужно рассказывать мне больше. Если кто-то и знает, что такое выживание, так это я. Но он изменил свою жизнь. И, может быть, однажды я тоже смогу это сделать.

Мои бедра инстинктивно сжимаются, когда он снимает ботинки, расстегивает джинсы и снимает их, немного позируя. Сердце колотится в груди, нервы и возбуждение переплетаются, как сильный коктейль.

— Прикоснись к себе, — требует он.

Я задерживаю дыхание.

— Что?

Его взгляд темнеет, уголок рта поднимается в злом обещании.

— Пока я раздеваюсь. Я хочу увидеть, что я с тобой делаю.

Я колеблюсь, не зная, как играть в эту игру, но голод в его глазах не дает мне отказаться. Мои руки скользят к подолу юбки. Я раздвигаю бедра, проводя пальцами по передней части трусиков. Я уже такая влажная для него. Я запрокидываю голову назад, чувствуя трение, боль, нарастающую внутри меня. Я тихо стону, возбужденная как никогда раньше.

Когда он спускает трусы по ногам, воздух с шумом вырывается из моих легких.

Он огромный, и я имею в виду во всех смыслах. Твердые линии его груди, рельефные мышцы бедер и его член, толстый и тяжелый, изгибающийся вверх к животу.

Он обхватывает ладонью свой член, медленно поглаживая его, и трепетное беспокойство смешивается с возбуждением. Это так далеко за пределами моей зоны комфорта, но мне нравится, как дико и свободно я себя чувствую.

— Как, черт возьми, я смогу это в себя втиснуть? — Слова вырываются из моих уст, прежде чем я успеваю их остановить.