— Понятно, — произношу я, надеясь, что мой резкий тон передает мое отношение к вторжению в частную жизнь. Кин внимательно наблюдает за мной, поэтому я сдерживаюсь и не высказываю свое недовольство Павлу. Но мы обязательно обсудим это позже.

— А что это за джем? — спрашиваю я, указывая на банку.

— Это русский способ есть панкейки, — объясняет Кин.

— Не панкейки, помнишь? Блины, — поправляет Павел.

— Верно. — Кин серьезно кивает. — Блины.

— Ты учишься. Следующим шагом будет пить черный чай с кубиком сахара между зубами.

— Что? — Кин наклоняет голову в сторону.

У Павла в уголках глаз появляются морщинки, и его черты лица смягчаются от удовольствия.

— Это тоже русская традиция.

Павел передает мне сахарницу, наши пальцы касаются. Я удивлена, что он здесь. Саймон почти не ел с нами, что устраивало всех. Кроме ночных набегов на холодильник, нам никогда не разрешалось заходить на кухню. Мы должны были послушно ждать в столовой, пока нам подадут еду; все это было холодно и безлично. Часто я тайком уносила фрукты и выпечку на террасу и устраивала там импровизированный пикник с Кином.

Но это только первый день. Еще много времени, чтобы все пошло наперекосяк.

Павел отрезает кусок деформированного блина, уже покрытого джемом, и предлагает его мне на вилке. Я смотрю на его предложение, затем снова на него. В его глазах я вижу вызов.

— Давай, angel moy. Мы с Кином их вместе готовили. Попробуй.

Я прищуриваю глаза, потому что он знает, что загнал меня в ловушку. Кин смотрит, и я не могу отказаться перед сыном. Я наклоняюсь вперед и откусываю кусочек, сладкая кислинка фруктов смешивается с немного плотным блином. Я издаю тихий звук одобрения и слизываю каплю джема с нижней губы.

Взгляд Павла приковывается к моим губам, его самодовольство испаряется, уступая место чему-то более интенсивному. В его глазах вспыхивает жар, и я чувствую, как тепло распространяется по моей груди. Кухня вдруг кажется меньше, наполненной напряжением.

— Видишь? Я же говорил, что ей понравится, — говорит Павел Кину.

— Я помогал замешивать! — гордо объявляет Кин.

Прежде чем я успеваю ответить, дверь кухни распахивается, и входит Ярик. Он с видимым ужасом осматривает зону бедствия. Мука покрывает все поверхности, липкое тесто застывает на столешнице, а в раковине беспорядочно сложена стопка мисок.

— Эта кухня пережила перестрелки с меньшими повреждениями, — говорит он с сильным акцентом. Его взгляд останавливается на Павле. — Ты... готовил?

Павел пожимает плечами.

— Я приготовил завтрак. Это считается готовкой?

— Это готовка для того, кто ни черта не готовил в своей жизни.

Кин вдруг оживляется и отодвигает свою тарелку.

— Олень! — Он возбужденно показывает на окно, где, действительно, грациозная лань пробирается по обширному газону за домом.

Выражение лица Ярика смягчается.

— Ах, их у нас много. Хочешь посмотреть поближе?

Кин смотрит на меня глазами щенка, зная, что я не могу ему отказать.

— Можно?

Моим первым инстинктом было не отпускать Кина, но он так взволнован, и я могу следить за ним через массивные стеклянные двери, ведущие в сад.

— Хорошо, но не отходи далеко.

Ярик кивает и ведет моего сына через заднюю дверь, ласково положив руку ему на плечо. И вот они ушли, оставив меня наедине с Павлом в беспорядочной кухне.

Я встаю со стула, отчаянно нуждаясь в еще одной дозе кофеина. Я неуклюже нажимаю на кнопки, пытаясь вспомнить, как Павел запускал кофемашину.

— Давай я, — говорит он, появляясь позади меня. Его большие руки покрывают мои, мягко отстраняя их от кофемашины. Его грудь касается моей спины, и его знакомый запах, чистый и мужской, наполняет мои чувства.

Внезапно я переношусь обратно в Лондон, где готовлю чай после нескольких часов, проведенных с Павлом, который поклонялся моему телу. Он появился в моей тесной кухне, заполнив небольшое пространство своим огромным телом. Его руки блуждали от моей талии к груди, пока он целовал мою шею, а затем он смел все с моего маленького кухонного стола и поднял меня на него. Он использовал свой рот и пальцы, чтобы довести меня до оргазма, пока я не стала безвольной и дрожащей.

Между ног пробегает зловещий импульс, но я стискиваю зубы, чтобы его подавить. Когда он ставит передо мной чашку идеального кофе, я настолько погружена в воспоминания, что понимаю это только через мгновение. Когда я, наконец, встречаю его взгляд, его глаза горят осознанием.

Его губы изгибаются в улыбке, когда он откидывается на стойку, скрестив руки, и бицепсы выпирают из рукавов его облегающей футболки. Татуировки тянутся по его толстым предплечьям, обволакивая их, как чернильное искушение.

Я отрываю взгляд, краснея. Вдруг я осознаю, в каком я неряшливом состоянии — с растрепанными волосами, босиком, одетая только в тонкий шелковый халат, — в то время как он выглядит, как модель с рекламного щита.

— Спасибо, что был с ним сегодня утром, — говорю я, теребя ремень. — Я не заметила, что так долго спала. У меня чуть не случился сердечный приступ, когда я не смогла его найти.

— Тебе нужно было выспаться.

— Насчет тех камер в спальнях... Довольно жутко, не находишь?

— В ванных комнатах камер нет, но везде остальное находится под наблюдением. Стандартный протокол безопасности. — Он пожимает плечами, как будто это самая нормальная вещь в мире. — Даже в охраняемом комплексе нельзя не быть слишком осторожным.

Его слова напоминают мне, что в этот комплекс трудно попасть... и так же трудно сбежать.

Я бросаю взгляд на сад, где Кин присел рядом с Яриком, и оба с увлечением наблюдают за линией деревьев.

Павел достает что-то из кошелька и скользит по кухонному столу: платиновая кредитная карта.

Я смотрю на нее, не прикасаясь к кусочку пластика.

— Для чего это?

Он пожимает плечами.

— Одежда, игрушки, книги, украшения, машины... Мне все равно. Нет никаких ограничений. Покупай все, что хочешь ты или Кин.

Я прищуриваю глаза.

— В чем подвох?

У Саймона у меня был строгий ежемесячный бюджет, и все мои покупки тщательно контролировались. Поэтому получение карты без правил кажется мне ловушкой.

— Почему должна быть загвоздка? У меня никогда не было жены, так что извини, если я что-то не так понимаю, но я подумал, что было бы неплохо побаловать тебя. Позаботиться о тебе.

Я не могу сдержать горький смех.

— Конечно. И я могу покупать все, что захочу?

— В разумных пределах. Хочешь Ламборгини — покупай. Хочешь золотую ванну в форме динозавра — вперед. Но, может, без экзотических животных. За ними слишком сложно ухаживать.

Я качаю головой, где-то между раздражением и удивлением.

— Честно говоря, я не могу тебя понять, Павел Федоров.

Он приближается, зажимая меня между своими руками и островом, его тепло проникает в мою кожу. Его голос звучит низким хрипом у моего уха.

— Здесь нечего понимать. У меня есть деньги, и я хочу потратить их на тебя. На тебя и Кина.

Я сглатываю, горло сжимается. Что бы я не отдала, чтобы поверить ему. Чтобы перестать анализировать каждую доброту в поисках скрытых мотивов, перестать ждать, когда же произойдет что-то плохое. Но жизнь научила меня одному: мужчины не дают неограниченные кредитные карты из щедрости. Всегда есть цена, всегда есть условия.

Прежде чем я успеваю поддаться его красивым словам, я прижимаю руку к его груди и отталкиваю его. Его глаза темнеют, но он не спорит.

— Динара даст тебе планшет, — продолжает он. — Используй его, чтобы заказать в Интернете все, что хочешь, и тебе доставят сюда.

— Планшет?

— Да, чтобы ты могла делать покупки или заниматься тем, что тебе нравится. Конечно, без связи с внешним миром, но у тебя будет доступ к нашей внутренней сети.

Мое сердце слегка замирает. Доступ к устройству означает возможность связаться с дядей Ченом. Внутренняя сеть — это частная сеть, и я уверена, что она будет надежно защищена и, вероятно, контролироваться. Но у каждой системы есть уязвимые места, если знать, где их искать, а за эти годы я приобрела некоторые технические навыки.