Ехали в основном молча, доели запас пирогов, молоко и квас тоже закончились. Уже вечерело, но об окончании поездки речи пока не шло. В уныние повергло состояние деревень, мимо которых мы проезжали – хилые избы, покосившиеся заборы, наполовину заброшенные поля. Когда ехали по тракту в Солнцеград, я такого не видел.

– Остап Афанасьевич, – обратился я к старшему помощнику барона, считая, что он‑то точно сможет ответить на мой вопрос. – А почему здесь земли такие заброшенные? Такое впечатление, что они пытаются хоть как‑то выжить после войны. Тут же отличная почва, рай для земледелия.

– Эх, Михаил Фёдорович, – мужчина с грустной улыбкой покачал головой, провожая взглядом очередную унылую деревню. – Налоги‑то с них собирают, а вкладывать никто не хочет. Сюда только за рекрутами да за оброком едут. Для столицы это словно окраина мира, отдалённая часть в стороне от тракта, на которую можно не обращать внимания.

Ответ вполне логичный. Можно было сказать мол всё, как везде, ничего нового.

Дальше мы надолго замолчали. И так до самого заката, в лучах которого я увидел знакомые очертания, вдали мелькнула Хорошевка, осталось лишь пересечь небольшой лесок. Внезапно дилижанс, подъезжая к опушке, резко остановился. Я слышал, как Степан резко осадил лошадей. Через несколько секунд дверца распахнулась и заглянул наш ветеран.

– Там впереди в лесу поперёк дороги лежит толстенное дерево, скорее всего засада, – произнёс он приглушенным голосом. – Надо возвращаться на тракт, прямо ехать точно нельзя, да и просто невозможно.

– И на тракт тоже нельзя, – возразил Каменский.

– Я знаю другую дорогу, – встрял я в их разговор, воспользовавшись паузой. – Если взять влево вдоль опушки, через полверсты будет старая просека. Она немного поросла молодняком, но лошади справятся. Мы там с другом не раз ходили. Дилижанс должен проскочить.

– Ты слышал? – обратился барон к Степану.

– Да, ваше благородие, – по‑военному чётко ответил мужчина, сразу нахмурившись. – Значит в просеку. Держитесь крепче, немного пошвыряет наверняка.

Степан развернул лошадей и пустил вдоль опушки прямо по полю, разгоняя всё быстрее. Дилижанс нещадно швыряло, лошади взволнованно ржали, но уверенно несли по нужному курсу. Вскоре свернули в нужную просеку, прыжки по кочкам только усилились. Я тихо молился, чтобы колесо или ось не поймали хороший пень, способный остановить наше продвижение.

Мы приближались к середине просеки, впереди уже был виден просвет, когда сзади послышались какие‑то крики. Я выглянул в окно и увидел нескольких всадников, стремительно догоняющих наш дилижанс.

– Заметили всё‑таки, – вздохнул Каменский, также услышав приглушенный стук копыт и крики позади дилижанса. – Готовимся к бою!

Мы с Витей вскочили, как на пружинах. Я тут же схватил меч, который уже считал своим, автоматически приложив палец к кристаллу и посылая туда ману, мгновение спустя клинок засветился нежно‑голубым.

Не дожидаясь команды, я открыл окно и высунулся почти по пояс. Пять всадников были от наш уже шагах в двадцати, как бы Степан не старался гнать лошадей. Меч усиливает магию, вы говорите? Вот сейчас и проверим. Я крутанул мечом в воздухе, вызывая компактный смерч, только в этот раз он получился не таким уж и компактным.

Завихрение больше метра в диаметре и чуть ли не с трёхэтажный терем высотой с воем ринулось навстречу преследователям, врезаясь в их неровный строй под углом. Середину строя смяло практически в комок. Вот уж где смешались в кучу кони, люди. В смысле их не превратило в фарш для котлет, а просто здорово крутануло, сбило вместе и опрокинуло назад.

Теперь нас преследовали только двое, но после увиденного, охотничий азарт сказал им «до свидания». Быстро осадив коней, они остановились, спешились и побежали помогать своим товарищам, которых придавило опрокинутыми конями. Дилижанс резко подпрыгнул на муравейнике, и я чуть не вывалился из окна, благо Виктор поймал мою взлетевшую к потолку ногу и втащил меня обратно, усевшись при этом на пол скачущего дилижанса.

– Ну ты даёшь, бастард! – выдохнул парень, пытаясь подняться. – Я уже перестаю понимать, кто здесь кого охраняет. Это уже не магия, а какая‑то артиллерия, ей Богу!

– Снова дал выкусить куракинским? – хохотнул Борис Николаевич.

– И не говорите, ваше благородие, – усмехнулся Виктор, продолжая коситься на меня. – Если ночью на нас кто нападёт, чур меня не будить, Миша сам всех раскидает. А нас потом будет только в лавку за булками посылать.

– Расстраиваешься, что я не дал тебе мечом помахать? – ухмыльнулся я, убирая в ножны уже полюбившийся клинок. – Давай с тобой выйдем, помашем, если ты так хочешь.

– Нет уж, спасибочки! – высказал парень, направив на меня открытую ладонь. – Мне и здесь вполне уютно, даже на ухабах.

Каменский, немного бледный, но живой и невредимый, посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом, словно увидел нечто знакомое, но с другой стороны.

– Ты растёшь слишком быстро, Михаил Фёдорович, – сказал он негромко, сделав паузу. – Это немного пугает. Но и вселяет надежду, не без этого.

Степан тем временем притормозил лошадей, когда увидел, что погони больше нет. Теперь нас не подбрасывало, а просто раскачивало, хорошо хоть желудок пустой, а вскоре выехали из просеки и поехали по относительно ровному лугу, затем свернули на просёлок. До Хорошевки теперь было рукой подать.

Когда я это понял, сердце радостно забилось, а глупая улыбка на лице недвусмысленно дала понять моим попутчикам, как я рад здесь снова оказаться. Я почувствовал, как внутри поднимается нечто тёплое, родное. Дом. Почти родной дом.

Дилижанс медленно вкатился на улицу. Как говорится, всё познаётся в сравнении. После княжеских безразмерных хором, избы казались маленькими, ветхими и неухоженными, покосившимися и словно изжившими своё.

На улицу через плетень выглядывали люди в серых армяках, провожали взглядом невероятно дорогой для них дилижанс. Впереди появились знакомые очертания кузницы, из трубы которой ещё шёл дым, хотя на улице почти стемнело. Наверно отец выполняет какой‑то срочный заказ.

– Прибыли, Михаил Фёдорович, – услышал я через открытое окно голос Степана. – Ваша кузня.

Дилижанс остановился прямо напротив калитки, я спрыгнул на землю. В нос сразу ударил запах земли, скошенного сена, свежеиспечённого хлеба и варёной картошки. Со стороны кузницы тянуло дымом и раскалённым железом. В груди возникло странное волнение, наверно память тела, почувствовавшего приближение к родному дому. Да и я к нему успел привыкнуть, хоть это и длилось недолго.

Открыв калитку, я вошёл во двор. Старый пёс неуверенно гавкнул, но, почувствовав знакомый запах тут же умолк и завилял хвостом. Окошко избы тускло светилось от лучин, наверно мать и Олеся накрывают на стол. Кузница впереди стояла, как крепость, самая основательная постройка в деревне с высокой трубой, из которой струился сизый дым. Тяжёлый, знакомый до боли удар молота, потом тишина.

Дверь кузницы скрипнула и открылась, вышел отец, замер на пороге, увидев во дворе силуэт, сделал вперёд два шага, недовольно осмотрел меня с ног до головы, потом рот вдруг открылся в безмолвном вопросе, а молот из его руки с глухим стуком упал на землю.

– Мишка⁈ – воскликнул отец, лицо вытянулось от удивления, и я даже не понял, был ли это вопрос или утверждение. – Миша, это ты?

Видимо сумерки мешали рассмотреть лицо, да и причёска у меня совсем другая, что уж говорить об одежде. Отец сделал ещё пару неуверенных шагов. Я замер и неотрывно смотрел ему в глаза, дыхание как‑то само собой остановилось.

– Мишка! – воскликнул кузнец всей мощью своего голоса, ринулся навстречу и сгрёб меня в свои медвежьи объятия. Потом повторил совсем тихо, почти прошептал: – Мишка, сынок… Какой ты стал, другой совсем. Это ж надо, родного сына не узнал! – он немного отстранился от меня и снова окинул взглядом. – Да ты нарядный теперь, сюртук, сапоги хромовые с вышивкой, как ни крути – барин!