– Мишка‑а‑а! – пропищал кто‑то сзади и тут же повис у меня на шее, покрывая правую щеку и висок поцелуями.

Сразу понятно кто, сестрица Олеся, тут без вариантов. Следом выскочила мать, запнувшись о порог и чуть не полетев кубарем с крыльца, из её уст вырвался даже не крик, а скорее протяжный стон, затем она обняла с другой стороны и стиснула так, что у меня снова остановилось дыхание, но теперь по другой причине.

– Сыночек мой! – наконец произнесла она дрожащим голосом, предварительно промочив мне сюртук на плече чуть ли не насквозь. – Сыночек приехал!

– Вы даже не представляете, как я рад вас видеть! – сказал я совершенно искренне, тут же заметив, что мой голос тоже дрогнул. – Только вы меня сейчас совсем задушите.

В этот момент я услышал тихий стук копыт и скрип колеса, дилижанс медленно двинулся дальше по улице, оставив меня наедине в родными.

Мать отстранилась, вытерла слёзы.

– Дай хоть посмотрю на тебя, – сказала она, пытаясь рассмотреть в густеющих сумерках. – Какой ты статный стал, прямо жених. Темно здесь, идём в дом, там и щи как раз готовы, картошку с Олеськой испекли, лучку порежу, всё как ты любишь, курочка запеклась в печи с репой.

Степан уже хотел было продолжить путь к дому старосты деревни, когда Михаил вышел, но Каменский попросил Виктора постучать по передней стенке дилижанса, чтобы тот пока притормозил. Все осторожно вышли, когда Михаил исчез за домом, прошли немного назад вдоль плетня, осторожно выглянули из‑за угла и стали свидетелями душещипательной сцены. Сначала отец, потом сестра и мать.

Барон смотрел на всё это с некоторым умилением, потом дал знак осторожно возвращаться в дилижанс. Виктор Тимофеевич снова постучал, и Степан потихоньку стронул дилижанс вперёд.

– Вот ведь как бывает, – с тихой ухмылкой произнёс Борис Николаевич. – И ведь чаще всего именно так. Для родной матери ты всегда родной сыночек, который наконец приехал домой. А выйдя за двор ты можешь быть кем угодно от спасителя человеческих душ до наёмного убийцы и разрушителя миров.

– Ну чего вы сразу‑то про убийц? – возмутился вдруг Виктор, нахмурившись. – Нормальный Миша парень. Он и сегодня не хотел никого убивать, за свою жизнь сражался, да и за нашу тоже.

– Вот и ты туда же, – снова ухмыльнулся Каменский. – По началу деревенщина и лапотник, потом барин. То он тебе артиллерия, то спаситель и защитник, ты уж определись.

– Здесь одно другому не мешает, – недовольно буркнул Витя и уставился в окно, за которым проплывали тускло светившиеся окошки очередной избы.

– Видел? – спросил с улыбкой барон у своего старшего помощника, кивнув на младшего. – А ведь буквально вчера практически на дух не переносил.

– Просто потому, что я его практически не знал, – отмахнулся парень.

– Это потому, что ты думал о нём предвзято, – поучительным тоном сказал Остап Афанасьевич. – А не надо предвзято о человеке думать, если ты о нём ничего не знаешь. И не только в том дело, рождён он в избе, тереме или в замке, а что там есть у него внутри. Потроха у всех одинаковые, а вот душа и у князя бывает хуже, чем у крестьянского сына, например.

– Ты сейчас про Куракина что ли? – чуть не подавился смехом Каменский.

– У Куракина не душа, а чёрный ворон, – тихо сказал Остап Афанасьевич нагоняя саспенса в тихую ночную деревню. – У того же Коршуна душа чище и проще. Хоть он и путает берега, но хоть понятен смысл.

– Так и с тем понятен смысл, – отмахнулся барон. – Чего ж там не ясного? Хочет всё под себя загрести. От Коршуна его отличает только масштаб. А Коршун раньше нормальным человеком был, порядочным, его тогда Костей звали, потом продал душу.

– Михаил Фёдорович душу не продаст, он правильный, – заступился за бастарда Виктор.

– Как и Коршун в своё время, – добавил Остап Афанасьевич и тут же сам вздрогнул от своих слов.

– Да ну вас! – возмутился парень. – Договоритесь тут сейчас. Вас послушать, так все везде продажные.

– В какой‑то мере ты прав, – тихо добавил Остап Афанасьевич, протяжно вздохнув. – Но одно я точно могу сказать, радость близких была точно искренней, не наигранной. Такой спектакль простым людям исполнить недоступно.

– Есть хочется, – сменил вдруг резко тему Виктор. – Уже готов от живой курицы кусок зубами рвать.

– Да ты де‑емо‑о‑он! – театрально воскликнул Каменский и все дружно рассмеялись. – Сейчас староста нас накормит, почти доехали.

Ложиться спать никто не торопился, хоть в деревне так и не принято. Поужинали, Олеська быстро помыла посуду, снова уселась с нами за стол, долго сидели разговаривали. Я рассказывал, как привезли в замок, прошёл инициацию, стал магом, буду учиться в Царской Академии Магии.

Про то, что меня слегка переименовали и назвали наследником князя пока решил промолчать, слишком много на них свалится в один раз, пусть пока просто порадуются за меня. Однако в глазах отца виделось некоторое напряжение, будто всё хорошо, но не очень.

Когда я брякнул на стол тяжёлый кошель с серебром, что выдал мне по поручению князя Каменский, все остолбенели, сразу поняв, что там внутри.

– Да куда ж это, – растерянно пробормотал отец. – Мы и те‑то, что барон в прошлый раз передал, боимся из тайника доставать. Всего пару монет в городе разменял, да накупил разного, даже сладостей для Олеськи и кокошник новый праздничный, тканей на сарафаны, инструмент кое‑какой новый для кузницы. А тут теперь хоть терем боярский строй. Деревенские не поймут, подумают, что я разбоем по ночам занимаюсь.

– Значит будем расходовать потихоньку, не торопясь, – сказала мать, по‑хозяйски сгребла кошель со стола и отнесла за печку под дрова. – Пусть лежит, хлеба не просит. А чтобы зависти у соседей не было, нечего обновками хвастать! – последняя фраза была адресована Олесе, которая сразу насупилась. – Зато приданое какое будет.

– А сын‑то у нас снабженец, кормилец, – с довольной улыбкой сказал отец. – не забывает про корни, про отчий дом.

– Молодец, сыночек, спасибо тебе! – сказала мать в сердцах и снова в слёзы.

– Ну перестань, мам! – в душе снова колыхнулось от прежнего Михаила, да и от меня уже в придачу. – всё будет хорошо. Даже ещё лучше. А знаете что, вы может деньги пока не тратьте без особой нужды, я вас потом, как всё образуется, в Солнцеград перевезу. Купим домик с лавкой на первом этаже, построим кузницу. Олеська может на швею выучится, будете сарафаны или платья модные шить да продавать.

– Какие‑то ты прям сказки рассказываешь, сынок! – покачала головой мать. – Да и куда нам с родной деревни, где наши отцы и деды по утренней росе босыми бегали? Тут наши корни.

– Да что ты всё про корни, как старая осина? – усмехнулся отец. – Отчего ж в столицу не переехать? Там уже поди на дом хватит, – он кивнул на дрова, что за печкой.

– Сам ты пень старый! – возмутилась мать. – Городским хочет стать, мужик лапотник.

– Так и я лапотник, мам, – сказал я, демонстрируя расшитый хромовый сапог. – Ситуация несколько изменилась. Так я и вам могу помочь, более серьёзно, чем‑то, что ты за печь спрятала, только мне сначала бы самому как следует закрепиться, а тогда смело и вас перевезу.

Олеська радостно запищала и закружила по комнате, уже представляя, как будет щеголять по столице княжества в новом сарафане, да в кокошнике, что отец недавно привёз. Я уж не стал с ходу расстраивать, что в городе одеваются слегка по‑другому, но ничего, и к этому тоже приучим.

Все устали от долгих разговоров и начали укладываться, а я снял сюртук, потом вышел на крыльцо, посмотреть на усыпанное звёздами небо. В деревне оно всегда другое, будто намного ближе. Прохладный ветерок трепал волосы, в нос ударил запах из курятника, который вызвал не отвращение, а ностальгическую улыбку.

– Не спится? – тихо спросил отец, выходя на крыльцо, накинув старый кафтан.