Ужас, холодный и тошный, поднялся у меня в горле. Возврат. Позор. Казнь для семьи.

— Нет, — вырвалось у меня хриплым шепотом. Я вцепилась пальцами в его предплечье, ощущая под кожей стальные мышцы. — Прошу, ваше величество… не возвращайте меня. Они… они уничтожат меня. Уничтожат мой дом. Пожалуйста.

Он на мгновение остановился, и его ледяной взгляд наконец встретился с моим. Я видела в нём не сострадание, а расчет. Гнев ещё кипел в его глазах, но его сменила холодная оценка ситуации. Скандал. Политический кризис. Потеря лица.

— Я и не говорил, что верну тебя. — проскрежетал он. — Ты мне нужна. Чёртова дипломатия. Но знай.

Он наклонился ниже, и его дыхание, пахнущее мятой и выпивкой, обожгло мою щеку.

— Никогда не жди от меня нежности. Никогда не жди любви. То, что ты знала с другим, позор и оскорбление для меня. Твоя красота даёт тебе право стоять рядом со мной на людях. Не более. Она не даёт тебе права перечить, мечтать или требовать. Ты поняла?

В его глазах не было места для переговоров. Только ультиматум. Я почувствовала, как где-то глубоко внутри, под грузом стыда и страха, гаснет последний огонек робкой надежды, с которой я ехала сюда. Надежды человеческую близость в краях далёких от дома.

— Да, — прошептала я. Голос был чужим. — Поняла.

Он вышел из меня так же резко, как и вошел. Больно и влажно. Затем отступил на шаг, его взгляд скользнул вниз, по моему телу, и задержался на лице, залитом беззвучными слезами.

— Встань, — приказал он. — На колени.

Сердце упало. Я медленно, с трудом заставляя ослабевшие мышцы слушаться, сползла с кровати и опустилась на холодный каменный пол перед ним. Он стоял надо мной, и я поняла, чего он хочет, ещё до того, как он сказал.

— Возьми в рот, — прозвучало без эмоций.

Отвращение подкатило к горлу. Я закрыла глаза, пытаясь отключиться, но запах его кожи, его тела, смешанный с запахом нас самих, был повсюду. Я подчинилась. Действовала механически, словно в тумане, подавляя рвотный рефлекс, стараясь не думать. Его пальцы вцепились в мои волосы, не грубо, но твёрдо, направляя ритм.

Потом он легонько, почти небрежно ударил меня по щеке тыльной стороной пальцев. Удар был не сильным, но унизительным. Я ахнула, и слёзы хлынули с новой силой.

— Тише, — его голос прозвучал над моей головой, и в нем впервые появилась странная, искривленная нота. Почти восхищение. — Меня возбуждают твои слёзы, Иветта. Красивая.

И странное, чудовищное случилось со мной. Сквозь волну стыда и боли, от его слов, от его тона, от всей этой немыслимой жестокости, во мне шевельнулось что-то тёмное и тёплое. Крайне неприятное, запретное, но реальное. Волна возбуждения, грязного и постыдного, промыла меня изнутри, отчего на глаза навернулись новые слёзы, но уже от ужаса перед самой собой.

Он почувствовал моё непроизвольное напряжение, моё смятение. Низкий, удовлетворенный звук сорвался с его губ.

— Вот так, — прошипел он. Его хватка в моих волосах стала жестче, ритм неумолимее. Я не могла дышать, не могла думать, захлебываясь им, его гневом, своим позором и этим предательским, порочным ответом моего собственного тела.

Он кончил мне в рот резкими, содрогающимися толчками, заставляя проглотить каждую каплю его презрения и моей собственной погибели. Потом оттолкнул меня.

Я лежала на холодном камне, давясь и содрогаясь, пытаясь проглотить ком в горле и тот горький, соленый вкус, что навязчиво напоминал о моём падении. Камин потрескивал, но его тепло не доходило до меня. Я была пустой скорлупой, заполненной только стыдом и отзвуками его низкого голоса: «Меня возбуждают твои слёзы».

Шаги приблизились. Я зажмурилась, инстинктивно сжавшись в комок. Но он не ударил. Тень от его тела накрыла меня целиком.

— Встань, — приказал он. Голос был уже не яростным, но все таким же неумолимым, лишенным тепла. — Я ещё не закончил.

Мои конечности не слушались, дрожали мелкой, предательской дрожью. Я оперлась на локоть, поднялась, чувствуя, как по ногам стекают капли его семени, смешанные со слезами унижения. Я не смотрела на него.

— На кровать, — последовала следующая команда.

Я побрела к огромному ложе и беспомощно упала на край, не в силах поднять голову. Матрас прогнулся под его весом, когда он сел рядом, откинувшись на груду подушек. В периферии зрения я видела его бедра, напряженные мышцы живота.

— Ты показала себя грязной обманщицей, — начал он, его палец грубо поддел мой подбородок, заставляя посмотреть на него. Его лицо было спокойным, но в глазах всё ещё тлели угли холодного любопытства и владения. — Но у каждой шлюхи есть свои навыки. Покажи мне, чему тебя научили в Лоске твои предыдущие… покровители.

Я замерла, не понимая. Он уловил моё замешательство, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки, лишенной всякой доброты.

— Я хочу тебя трахнуть иначе. Не как жену. Не как наказанную провинившуюся. А как ту, кем ты являешься на самом деле. Опытную потаскуху, которая притворялась невинной.

Его слова жгли, как раскаленный металл.

— Залезь на меня, — он раздвинул колени, указывая на свой член. — Сверху. И покажи, как ты умеешь двигаться. Как ты умеешь доводить мужчину. Только без притворства. Мне нужна правда твоего тела, а не ложь твоего языка.

Ужас смешался с возбуждением. Это было извращенное продолжение той странной, порочной искры, что мелькнула во мне ранее. Он требовал не просто подчинения, а активного участия в своем же унижении. Он хотел видеть мою развращенность.

— Я… — мой голос сорвался.

— Делай, — отрезал он, и в его тоне не было места для дискуссии. — Или я начну задавать вопросы вслух о том, кто и как тебя раздвигал до меня. И поверь, это будет куда менее приятно.

Угроза сработала. Мысль о том, что имя Каэла может быть произнесено в этой ледяной комнате, заставила меня двигаться. На автомате, с пустотой внутри, я приподнялась и неуклюже переместилась над ним. Я боялась коснуться его, но приказ был четким. Он взял свой член в руку, направляя его, и жестом велел мне опускаться.

Первый контакт был мучительным. Боль от предыдущей грубости ещё не утихла. Я медленно, сдерживая стон, опустилась на него, чувствуя, как он заполняет меня.

— Двигайся, — прошипел он снизу, его руки легли на мои бедра, фиксируя и контролируя. — Покажи мастерство, шлюха. Покажи, за что тебя ценили.

Я зажмурилась, отстраняясь мысленно. Я представила тёмные покои в Лоске, шепот, смех, страсть, которая была хоть и тайной, но взаимной. И я начала двигаться. Сначала робко, потом, по мере того как тело вспоминало ритм, увереннее. Это были не прыжки отчаяния, а волнообразные, круговые движения бедер, которые я когда-то практиковала, желая доставить удовольствие другому мужчине.

На лице Эйгара промелькнуло удивление, а затем… глубокая, мрачная удовлетворенность. Его пальцы впились в мои бедра сильнее.

— Да… вот так, — его голос стал глубже, в нем появилась хрипотца. — Вот это та самая Иветта, которую прятали за кружевами и скромностью. Гораздо лучше. Гораздо честнее. Видишь, как приятно не притворяться?

«Это не честность, — кричало что-то во мне. — Это надругательство над памятью о чувствах». Но я молчала, лишь наращивая темп, пытаясь быстрее закончить этот кошмар. Каждое движение, каждый стон, который я подавляла, были теперь частью спектакля, который он от меня требовал.

— Твой бывший любил, когда ты сверху? — Спросил он вдруг, его глаза сверкали холодным, аналитическим блеском. — Он говорил тебе, какая ты искусная? Хвалил тебя за то, как ты принимаешь его?

Я застыла на миг, потрясенная прямолинейностью вопроса. Слёзы снова навернулись на глаза.

— Ваше величество, пожалуйста…

— Отвечай! — Он резко приподнял бедра, вогнав в меня себя глубже, отчего я вскрикнула. — Он любил смотреть, как ты прыгаешь на нём? Любил, когда ты кончала первой?

— Я… я не знаю… — выдохнула я, и это была правда. С Каэлом было иначе. Были страсть, тайна, пьянящее чувство запретной близости, но не это… не допрос.