— Что происходит? — прошептала она, глядя на экран.

Глеб читал её сообщения. Видел, как она пишет: «Глеб, нам нужно поговорить. Я приеду к тебе». И молчал. Потому что не знал, что сказать. Как сказать, что его отец, возможно, причастен к смерти её родителей. Как сказать, что он не может её защитить. Что он сам запутался.

Он отложил телефон и уставился в потолок.

«Что же ты делаешь?» — спросил он себя.

Ответа не было.

Она стояла под дверью его квартиры уже целую вечность. Или, может быть, всего несколько минут — время потеряло значение. Ева смотрела на массивную деревянную дверь, на домофон, который молчал, и чувствовала, как внутри неё всё сжимается. Он дома. Она знала это — видела свет в окнах, когда поднималась в лифте, чувствовала его присутствие за этой стеной, за этим слоем бетона и стали, которые вдруг стали непреодолимой преградой.

Она подняла руку и постучала. Тишина. Потом ещё раз. И ещё.

— Глеб, — сказала она, и голос её был твёрдым, хотя руки дрожали. — Я знаю, что ты там. Открой.

Тишина. И вдруг — щелчок замка. Дверь приоткрылась, и в проёме показался Глеб. Он был бледнее обычного, с тёмными кругами под глазами, в мятой футболке и джинсах, и его лицо, обычно такое наглое, уверенное, сейчас было каким-то… потерянным.

— Ева... — сказал он, и его голос прозвучал глухо.

— Мне нужно с тобой поговорить, — она не стала ждать приглашения, шагнула внутрь, и он, отступив, пропустил её.

Квартира встретила Еву полумраком. Шторы были задёрнуты, и только тонкие полосы света пробивались сквозь щели, ложась на пол золотыми нитями. В воздухе пахло кофе и чем-то ещё — тоской, наверное. Глеб стоял у окна, спиной к ней, и его плечи были напряжены.

— Что случилось? — спросила Ева, подходя ближе. — Ты не отвечаешь на звонки, не читаешь сообщения… Я волновалась.

— Всё нормально, — ответил он, не оборачиваясь. — Просто устал.

— Ты врёшь, — она подошла вплотную, положила руку ему на плечо. — Я тебя знаю. Глеб, посмотри на меня.

Он повернулся. В его глазах была такая боль, что Ева на секунду забыла, как дышать. Она никогда не видела его таким — растерянным, сломленным, почти чужим.

— Глеб, — сказала она, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Что происходит?

Он хотел сказать ей правду. Хотел рассказать о пожаре, об отце, о том, что он, возможно, причастен к смерти её родителей. Но слова застряли в горле, потому что он знал — если он скажет, она не простит. Не его, а его отца. И всё, что между ними было, рухнет в одночасье.

Она не дождалась ответа. Вместо этого она обняла его — порывисто, крепко, так, будто он был якорем, который держал её в этом мире.

— Я тебя люблю, — сказала она, уткнувшись носом ему в грудь. — Ты знаешь? Я люблю тебя так сильно, что мне страшно.

Он не ответил. Только положил руки ей на спину, не сжимая, просто держа.

— И я согласна, — продолжила она, и голос её дрожал от волнения. — Выйти за тебя замуж. Я хочу быть твоей женой. Не фиктивной. Настоящей. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро, хочу ссориться, мириться, готовить тебе завтраки, даже если ты будешь жаловаться, что я сожгла яйца…

Она говорила быстро, боясь, что он перебьёт, боясь, что передумает сама, боясь, что этот момент растворится, как утренний туман.

— Я договорилась с инвесторами, — щебетала она. — Они дадут нам второй шанс. Мы спасём клуб, дедушка будет счастлив, и мы… мы сможем быть вместе. Правда?

Она подняла голову, посмотрела на него, ожидая увидеть радость, облегчение, счастье. Но в его глазах были только слёзы. И боль. И что-то ещё, что она не могла понять.

— Глеб? — она нахмурилась. — Ты чего?

Он не ответил. Только гладил её по волосам — медленно, невесомо, будто прощался.

— Прости меня, — сказал он, и голос его дрогнул.

— За что? — она не поняла.

— Я тебя не достоин, — он говорил тихо, но каждое слово было как удар. — И никогда не буду. Ты заслуживаешь лучшего. Человека, который сможет дать тебе то, что ты хочешь. Который не подведёт. Который…

— Глеб, что ты говоришь? — она отстранилась, вглядываясь в его лицо. — Ты меня пугаешь.

— Я люблю тебя, — сказал он, и его голос сорвался. — Я люблю тебя, и поэтому я отпускаю тебя. Ты сможешь исполнить свои мечты. Без меня.

Она не успела ответить. Он разжал объятия, шагнул назад, и его руки упали, как сломанные крылья.

— Глеб, — она потянулась к нему, но он отступил ещё на шаг.

— Прости, — повторил он и, развернувшись, вышел в коридор.

Она бросилась за ним, но дверь в квартиру уже захлопывалась. Она услышала, как поворачивается ключ в замке, как щёлкает задвижка.

— Глеб! — она дёрнула ручку. — Глеб, открой! Что ты делаешь?

Тишина.

— Это не смешно! — она колотила в дверь, и голос её срывался. — Открой дверь, пожалуйста! Глеб!

Но он не открыл.

Она слышала, как его шаги удаляются. Сначала громкие, уверенные, потом всё тише, тише. Потом хлопнула входная дверь подъезда. И наступила тишина — такая густая, что можно было резать ножом.

Ева стояла у запертой двери, прижавшись к ней лбом, и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Она не понимала, что произошло. Только что всё было хорошо — она любила, была любима, строила планы на будущее. А теперь она стояла в чужой квартире, запертая, брошенная, одна.

Она набрала его номер. Гудок. Ещё один. Сброс.

Снова. Снова сброс.

Она смотрела на экран, на котором горело короткое «Вызов завершён». Смотрела до тех пор, пока экран не погас, а потом ещё долго сидела на полу в прихожей, обхватив колени руками, и смотрела на дверь, которая не открывалась.

В квартире было тихо. Только где-то внизу, на улице, шумел город — равнодушный, огромный, чужой.

--

Глеб вышел из подъезда и долго стоял у машины, глядя на светящиеся окна своей квартиры. Он знал, что она там. Знал, что плачет. И знал, что не может вернуться — потому что если вернётся, то не уйдёт. А если не уйдёт, то сделает выбор, который разрушит всё. Отца посадят. Семья развалится. Ева узнает правду о пожаре и возненавидит его. И тогда они всё равно потеряют друг друга — но уже с болью, с горечью, с проклятиями.

Он не хотел этого. Не для неё.

Он сел за руль, завёл двигатель и уехал. В ночь. В неизвестность. Туда, где не было ни её улыбки, ни её тепла, ни её голоса, который звал его по имени.

В зеркале заднего вида его квартира становилась всё меньше, пока совсем не исчезла за поворотом. Глеб смотрел на дорогу и чувствовал, как что-то внутри него умирает. Часть его души осталась там, за той дверью, которую он только что запер.

--

Ева не помнила, как выбралась из квартиры. Кто-то из соседей вызвал слесаря, или дверь открылась сама — она не знала. Она спустилась вниз, вышла на улицу, и ночной город ударил ей в лицо ветром и светом фонарей. Было холодно, хотя на дворе стояло лето. Холодно и пусто.

Она достала телефон, набрала номер Аси. Гудок. Ещё один.

— Алло? — голос подруги был сонным.

— Ася, — сказала Ева, и её голос дрогнул. — Он ушёл. Глеб ушёл. И запер дверь. Я не понимаю…

— Ева, ты где? — Ася мгновенно проснулась. — Ты дома у Глеба? Ты в порядке?

— Да… да.., — ответила Ева. — Я не знаю, что случилось. Всё было хорошо, а потом…

Она замолчала. Слова застряли в горле, и она стояла посреди московской улицы, сжимая в руке телефон, и слёзы текли по щекам, и прохожие оборачивались, но ей было всё равно.

— Ева, слушай меня, — Ася говорила быстро, чётко. — Мы с Денисом сейчас приедем. И мы тебя вытащим. Ты поняла?

— Хорошо, — прошептала Ева.

— Не плачь. Мы скоро будем.

— Хорошо, — повторила Ева, но сама не верила.

Она сбросила вызов. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: «Зачем? Зачем он это сделал?»

Ответа не было.

--

Глеб приехал к отцу. Офис был пуст, только охранник на входе молча пропустил его, наверное, предупреждённый заранее.