Но деталь была.

— Боже, — выдохнула Ева, закрывая за собой дверь и прислоняясь к ней спиной, — у меня даже волосы встали дыбом от разговора с Марго и её отцом! Теперь я понимаю, в кого она такая ядовитая. Как ты вообще мог с ней встречаться? Понимаю, любовь зла, но не настолько же!

Она говорила быстро, почти не останавливаясь, и слова её лились потоком, смывая напряжение, которое копилось во время завтрака.

— Что за сверхспособность такая — одновременно улыбаться и говорить ужасные вещи?

Глеб, который уже рухнул на кровать, раскинув руки в стороны, усмехнулся, глядя в потолок.

— По-моему, ты отлично справилась, — сказал он, и в его голосе слышалась ленивая усталость человека, который наконец-то может выдохнуть. — Тебе даже помощь была не нужна. Ты просто поставила всех на место одним своим взглядом. Теперь они точно запомнят эту встречу.

— Это был не взгляд, это был хищный прищур. Прямо как у Марго, — поправила Ева, отходя от двери. — И улыбка, под которой скрывалась ядерная бомба.

— Ещё эффективнее, — он повернул голову, и его глаза, тёмные, усталые, встретились с её. — Ты сегодня была... впечатляющей.

Ева хотела ответить, но в этот момент её взгляд упал на кровать. Точнее, на то, что кровать была одна. Огромная двуспальная, застеленная белоснежным покрывалом, с горой подушек и тонким, почти невесомым балдахином, она стояла в центре комнаты, занимая добрую половину пространства. Вторая половина была отдана под гостиную — диван, телевизор, журнальный столик — но кровать, эта кровать, притягивала взгляд, напоминая о том, что они здесь не просто так.

Диван, стоявший у стены, выглядел вполне гостеприимно, но он был маленьким, явно рассчитанным на одного человека, и это «одного» явно не касалось Глеба Смирнова с его ростом и привычкой раскидываться.

— Тут что, только одна кровать? — спросила она, и её голос стал выше. — Нам придётся три дня ночевать в домике с одной кроватью?

— Да, — Глеб приподнялся на локтях, и на его лице появилась та самая наглая улыбка, которая означала, что сейчас начнётся. — И это нормально. Мы ведь помолвлены.

— Фиктивно, — напомнила она, скрещивая руки на груди. — Я и так прилагаю немало усилий, чтобы общаться с твоей семьёй и их "близкими друзьями". Так что мне нужна моральная компенсация — ты будешь спать на диване.

— Ты издеваешься что ли? — он сел, и его лицо стало серьёзным, но в глазах всё ещё плясали чертики.

— Я серьёзно! — она подошла ближе, и её голос зазвенел. — До свадьбы жених и невеста не должны спать в одной постели. Примета такая.

— Нет такой приметы, — он покачал головой.

— Значит, будет! — отрезала она.

— Опять эти твои загоны монашки, — Глеб откинулся на подушки, и в его голосе появилась привычная ленивая насмешка. — Золотова, мы в двадцать первом веке. И вообще, может, это ты на диване поспишь? Ты всё-таки привыкла засыпать даже на сене, а мне нужен мягкий матрас.

Он устроился поудобнее, положив руки за голову, и его вид был таким самодовольным, что Ева почувствовала, как внутри закипает что-то горячее.

— Так, значит? — она шагнула к кровати, схватила подушку и, не раздумывая, со всей силы ударила его по голове. — Нет, Смирнов, кровать придётся заслужить в честном бою!

Она ударила снова. И снова. Подушка, мягкая и пушистая, не причиняла боли, но Глеб, защищаясь, попытался перехватить её руку.

— Золотова, прекрати! — крикнул он, смеясь.

— Не прекращу! — она наносила удар за ударом, и её смех смешивался с его, и в этой дурацкой подушечной битве было что-то такое, от чего все тревоги и страхи отступали, становясь маленькими и незначительными.

Он наконец поймал её за запястье, выхватил подушку и, обхватив за талию, притянул к себе. Она оказалась сверху, сидя на нём, и её руки, только что такие воинственные, замерли на его груди.

Они смотрели друг на друга.

Его глаза — тёмные, глубокие, в которых отражался свет из окна, и её — голубые, как небо над лесом, с лёгкими искорками, которые он видел впервые. Их лица были в считанных миллиметрах друг от друга, и Ева чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое, такое же сбивчивое, как её собственное. Она видела каждую его ресницу, каждую чёрточку, каждую родинку, которую раньше не замечала. И в этом взгляде, в этом молчании, в этом бесконечном мгновении было что-то, от чего у неё замерло сердце.

Он потянулся к ней. Она видела, как его глаза скользнули по её лицу, остановились на губах, как он наклонился, сокращая расстояние, и её веки дрогнули, готовые закрыться...

— Глеб! — она резко отпрянула, схватив с прикроватной тумбы брошюру, которую заметила краем глаза, и ловко, будто занималась этим всю жизнь, слезла с него.

— Что? — он растерянно моргнул, и в его глазах, только что таких тёплых, появилось недоумение.

— Смотри! — она поднесла брошюру к его лицу, и её улыбка была широкой, почти детской. — Здесь есть конюшня! Не зря на воротах были кованые лошадки! Тут есть конюшня, Глеб! Давай сходим?

— Прямо сейчас? — он всё ещё не пришёл в себя.

— Да, а когда ещё? — она уже вскочила с кровати, и её глаза горели. — Вечером будет какое-то дурацкое мероприятие, а на следующие два дня, возможно, тоже запланирована какая-то супербогемная программа. А я хочу к лошадкам. Ну пожалуйста.

Она сложила руки на груди, как ребёнок, который просит игрушку, и посмотрела на него теми самыми щенячьими глазами, от которых невозможно было отказаться. Глеб смотрел на неё и не узнавал. Эта девушка, которая только что сражалась с ним подушками, которая улыбалась так, будто завтра не существует, которая стояла перед ним в лёгком топе и растрёпанных волосах, была совсем не похожа на ту Еву, которую он знал. Ту, которая всегда была серьёзной, сосредоточенной, которая таскала мешки с комбикормом и чистила денники, которая не позволяла себе слабости.

— Когда ты успела стать такой капризной? — усмехнулся он, садясь на кровати. — Ты работаешь на двух работах, каждый день ухаживаешь за четырьмя лошадьми и младшим братом. Ты — самая сильная девушка, которую я знаю. И сегодня ты всё утро ведёшь себя как ребёнок.

Он сказал это так естественно, так просто, что Ева замерла. Она смотрела на него, и его слова звучали в её голове снова и снова. «Самая сильная девушка, которую я знаю». Никто никогда не говорил ей этого. Никто не замечал. Она всегда была сильной — потому что нужно было. Потому что некому было быть сильным за неё. Но чтобы кто-то увидел это, назвал, признал... Она не знала, что на это ответить.

И ещё — он был прав. Рядом с ним она превращалась в капризную девочку, которая хочет, чтобы её желания исполнялись. И ей нравилось это чувство. Она не могла позволить себе этого в своей привычной жизни — там, где нужно было думать о дедушке, о Сёме, о лошадях, о счетах, о пекарне. Но здесь, с ним, она могла быть просто собой. Той Евой, которая смеётся, шутит, дурачится и не боится показаться слабой.

— Это ты меня разбаловал, Смирнов! — сказала она, и в её голосе появилась та самая лёгкость, которая сводила его с ума.

— Я? — он засмеялся, и его смех был таким искренним, что она невольно улыбнулась в ответ.

— А кто ещё? — она подошла ближе и начала загибать пальцы. — Помогал мне чистить денники, спас меня от ежа в комнате, освободил зайца из капкана. Так что да, это ты виноват! Приучил меня к своему вниманию, теперь терпи.

Она сказала это быстро, не задумываясь, и только когда слова вылетели, поняла, что сказала. И будто испугалась их. Он тоже задумался. Они действительно стали ближе за это время. Намного ближе. И это пугало и будоражило одновременно. Раньше он не позволял такого ни одной девушке. А она раньше не подпускала к себе парней так близко. Так что же изменилось?

Глеб очнулся первым.

— Окей, — он поднялся с кровати, и его голос снова стал привычным, спокойным, почти деловым. — Раз уж я сам виноват..., — он уже подошёл к двери и обернулся на неё, — Так ты идёшь или нет?