Я не успела удержать равновесие. Пол под ногами скользнул, и мир перевернулся. С глухим всплеском я рухнула в бассейн. Холодная вода сжала меня, брызги ослепили, глаза защипало. С волос стекали потоки, платье прилипло к телу, а вокруг — смех. Громкий, злой, издевательский. Они веселились. Им всем было весело. Я вынырнула, хватая ртом воздух, сердце колотилось, а в ушах стоял звон. Сквозь слёзы и воду я судорожно огляделась — Глеба не было видно. Ни его, ни его друзей. Ну хоть это. Хоть они этого не видели.

С усилием я выбралась из бассейна, тяжело поднимаясь на край, чувствуя, как холодная вода стекает по ногам, а волосы липнут к щекам. Мне хотелось исчезнуть, вытереть это всё, просто уйти. Я сделала шаг — и дорогу мне перегородил Лёша, однокурсник. Он улыбался мерзко, с какой-то показной заботой.

— Куда это ты? — спросил он, хватая меня за плечо. — Уже накупалась? Так это же только начало.

Он толкнул меня обратно, к воде.

— Давай-давай, — сказал с насмешкой. — Ты же не против развлечься?

Я попыталась вырваться, но его пальцы впились в плечо, как стальные клещи.

— Пусти! — крикнула я, голос сорвался.

Но он лишь ухмыльнулся, сильнее разворачивая меня к бассейну. Смех вокруг снова поднялся, кто-то свистнул, кто-то выкрикнул: «Ещё раз! Давай её!» Я упёрлась, изо всех сил пытаясь вырвать руку, но силы были неравны. Что может сделать хрупкая девушка против парня, который весит на двадцать килограммов больше? Внутри всё горело от унижения и страха. Я чувствовала, что если сейчас не вырвусь, меня просто столкнут обратно.

Всё произошло так быстро, что я не сразу поняла, что случилось. Рука, вцепившаяся в моё плечо, внезапно исчезла — будто её сорвали с яростью. Раздался короткий глухой удар — и Лёша полетел в бассейн, не успев даже вскрикнуть.

Я обернулась. Рядом, всего в паре шагов, стоял Феликс Волков. Холодный, мрачный. Глаза — как сталь, голос низкий, резкий:

— Хватит. Повеселились.

И в ту же секунду всё вокруг изменилось. Шум мгновенно стих. Музыка будто оборвалась на полуслове. Смех, болтовня, даже дыхание — всё замерло. Все смотрели на него. Кто-то отвёл взгляд, кто-то неловко засмеялся, но уже глухо, натянуто. Его боялись.

Я стояла, дрожа, чувствуя, как по коже бегут мурашки не только от холода. Волков не смотрел на меня прямо — просто провёл взглядом, будто проверяя, цела ли я. И всё. Сделав шаг назад, я почти споткнулась, но устояла. Мне хотелось только одного — уйти. Я обхватила себя за плечи и быстро, почти бегом, покинула зал. С каждым шагом гул музыки и голоса стихали за спиной, растворяясь в ночи.

На улице было холодно и сыро, ветер трепал мокрые волосы. Платье липло к телу, ноги дрожали, зубы стучали от холода. Я шла по тротуару, чувствуя, как внутри всё сжимается от унижения и злости. На глаза навернулись слёзы. Неужели люди могут быть настолько жестоки? За что? Что я им сделала?

Я остановилась под тусклым фонарём, попыталась выровнять дыхание, вытерла ладонью мокрые от слёз щёки. Смешно — я даже не знала, плачу ли от холода или от боли.

Рядом притормозила машина. Стекло опустилось, и мужчина за рулём сально улыбнулся:

— Эй, красавица, подвезти?

Я настороженно посмотрела на него.

— За сколько? — спросила сухо, скорее чтобы потянуть время.

— Договоримся, — ухмыльнулся он, глядя слишком долго, слишком откровенно.

Я вздрогнула, скривившись от отвращения. Сердце заколотилось снова, на этот раз от страха. И вдруг рядом с его машиной бесшумно остановился внедорожник. Чёрный, массивный, с затемнёнными стёклами. Дверь распахнулась — и из темноты шагнул Феликс Волков. Он шёл прямо ко мне. Без слов. Медленно, с тяжёлым взглядом, от которого внутри всё похолодело сильнее, чем от ветра.

Мужчина в машине резко выругался, включил передачу и, не оглядываясь, уехал, будто от погони.

А я осталась стоять посреди пустой улицы, промокшая, дрожащая, и не знала, чего боюсь больше — ночи или Волкова.

Улица тонула в жёлтом свете фонарей, мокрый асфальт отражал огни, как зеркало. Я стояла, обнимая себя руками, и не могла заставить себя сделать ни шага. Волков подошёл ближе — тень от его фигуры скользнула по мне, как живая.

— Садись, — сказал он негромко, без вопроса. Голос низкий, спокойный, но в нём слышалось что-то такое, от чего внутри всё сжалось.

— Я… дойду сама, — пробормотала я, отступая на шаг. — Тут недалеко.

Он прищурился, будто оценивая, вру ли я сама себе.

— В таком виде? — взгляд скользнул по мокрому платью, по дрожащим пальцам. — Хватит упрямиться.

— Я не прошу тебя о помощи, — выдохнула я, стараясь говорить ровно, но голос всё равно дрогнул. — И не хочу.

Он чуть склонил голову, уголок губ дернулся, но это была не улыбка.

— А я не спрашиваю, чего ты хочешь. Садись в машину.

Тон не был грубым — и именно это пугало. В нём было что-то неумолимое, словно приговор.

— Зачем тебе это? — спросила я тихо, больше себе, чем ему. — Ты же не благотворитель.

— Может, просто не люблю, когда моих бьют, — сказал он, почти не глядя на меня.

Фраза повисла в воздухе. Моих. Сердце пропустило удар.

— Я не твоя, — вырвалось у меня.

Он посмотрел прямо в глаза.

— Это ещё спорный вопрос, — сказал спокойно, без тени усмешки. — Садись.

Я стояла ещё секунду, потом опустила плечи — сил спорить больше не было. Холод пробирал до костей, губы дрожали, зубы стучали. Не говоря ни слова, я обошла машину и села в пассажирское сиденье. В салоне пахло кожей и чем-то острым, как озон перед грозой. Дверь захлопнулась, отсекая ночной воздух. Феликс сел за руль, включил фары. Несколько мгновений — тишина. Только стук дождя по стеклу и ровное гудение двигателя.

— Пристегнись, — произнёс он наконец, взгляд не отрывая от дороги.

Я подчинилась. Всё это время мне хотелось что-то сказать — хоть что-нибудь, чтобы разрушить эту вязкую, тяжелую тишину. Но язык будто прилип к нёбу. Он не смотрел на меня, но его присутствие чувствовалось слишком близко.

Машина скользила по мокрому асфальту, и свет фонарей разбивался о лобовое стекло, как о стекло витрины — мерцал, исчезал, снова вспыхивал. Феликс молчал. Только редкое движение руки на руле, короткий взгляд в зеркало. Я сидела, стараясь не смотреть в его сторону, чувствуя, как мокрая ткань прилипает к спине, а зубы всё ещё стучат от холода и, может быть, страха. Минуту, может две, в салоне стояла звенящая тишина.

Потом он сказал, спокойно, будто между прочим:

— Весело у вас там было.

Я вздрогнула, не зная, что ответить.

— Не для всех, — выдавила я.

Он коротко хмыкнул, взгляд всё так же устремлён вперёд.

— За такие шуточки, знаешь, обычно расплачиваются.

Я повернула к нему голову.

— Ты... — губы пересохли, — ты о чём?

— О справедливости, — просто ответил он. — У каждого своя.

Его голос был тихим, без тени угрозы, но от этих слов стало холоднее, чем от мокрой одежды. Я не понимала — он пытается меня успокоить или наоборот.

— Не нужно, — сказала я торопливо. — Я не хочу, чтобы кто-то… из-за меня...

Он усмехнулся уголком губ.

— Думаешь, всё в этом мире происходит из-за тебя?

Я замолчала, не зная, что ответить. Где-то вдали завыла сирена, отразилась эхом в окнах домов. Свет фар выхватывал из темноты редкие фигуры — прохожие, витрины, мокрые деревья.

— Тебе повезло, — произнёс он после паузы. — Сегодня всё закончилось водой.

Я сжала руки на коленях.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он бросил на меня взгляд — короткий, острый, как лезвие.

— Что не все умеют вовремя остановиться.

Сердце пропустило удар. Он снова отвернулся к дороге, будто ничего не произошло. До самого общежития я молчала, стараясь не дышать громко. Когда машина остановилась у ворот, Феликс выключил двигатель, и в салоне стало глухо, как в пустой комнате.

— Спасибо, — прошептала я, открывая дверь.

— Спи спокойно, ягодка, — тихо сказал он.