— Ты можешь спрятаться? — спросил он уже совсем другим голосом: глухим, холодным.

Я хотела ответить, но не успела договорить, как раздался треск — кто-то ударил по стеклу сбоку, и куски витрины посыпались внутрь. Я вскрикнула, отскочила, прижимая к груди телефон.

— Они разбили окно! — выдохнула я.

Сквозь шум я услышала его спокойное, но твёрдое:

— Скоро буду.

Мы с женщиной вдвоём, с трудом, опустили металлические жалюзи. Они скрежетнули, накрыв разбитое окно, но парни не сдавались — били ногами по железу, смеялись, что-то выкрикивали. Женщина держала в руке кочергу, будто готовая защищаться. Я стояла рядом, удивляясь что у неё вообще есть здесь кочерга, прижавшись спиной к стенке, и слушала, как снаружи бьют и матерятся.

Главное — дождаться. Он едет. Феликс едет.

Дверь дрогнула. Она сотрясалась — словно кто-то снаружи кулаками и ногами молотил по металлу, но удар пришёл снаружи. Тонкий лист железа жалобно скрипнул, пошёл волной, и я отпрянула, но почти сразу снова бросилась к двери, вцепилась в холодный металл, будто могла удержать. Сердце стучало где-то в горле, руки дрожали, дыхание сбивалось на нервные короткие вдохи.

Жалюзи затряслись. Низ выгнулся наружу, и между сталью и асфальтом показались грязные пальцы — сразу несколько рук.

— Лезут! — вскрикнула женщина.

Она замахнулась кочергой и со всей силы ударила по рукам. Раздались ругательства, чей-то крик, потом злое рычание. Её руки дрожали, но она не останавливалась, отбивалась с неожиданной яростью.

— Пошли вон, ироды! — выкрикнула она, вновь стукнув по жалюзи.

Но это их только раззадорило. Металл снова прогнулся, снаружи — крики, шаги, кто-то орал:

— Вытащим её, слышишь, вытащим!

Я чувствовала, как воздух стал тяжелее, липкий от страха. Слёзы сами собой выступили на глазах, но я моргала, сдерживала — сейчас нельзя. И вдруг — визг шин. Резкий, рвущий тишину. Потом — короткий вскрик, чей-то глухой удар. Раздался вой — не звериный, но человеческий, панический, и сразу за ним — гулкие звуки борьбы: удары, хрипы, падения тел на асфальт.

Я опустилась на пол, прижимая колени к груди, всё ещё держа телефон в руке. Дрожь не проходила, икота срывалась, губы кусала до боли, чтобы не заплакать.

Женщина выпрямилась, кочергу держала уже без надобности.

— Вот это да, — пробормотала она. — Полиция-то нынче быстро сработала. Даже гордость берет, — добавила с облегчённым смешком.

Снаружи стало тихо. Ни шагов, ни криков, ни смеха — только вечерний ветер шелестел по асфальту и глухой гул далёких машин.

Потом — лёгкий стук. Не угрожающий, уверенный.

— Ягодка, — знакомый голос, низкий, спокойный, но с металлической ноткой. — Выходи. Ты в безопасности.

Я поднялась, ноги дрожали. Попробовала отодвинуть щеколду, но дверь заело. Металл был деформирован, замок повело.

— Не открывается, — выдохнула я, опершись на створку.

Снаружи — шаги, короткое шипение, скрежет железа. И через мгновение дверь с глухим стоном поддалась — не от моих усилий, а от того, что кто-то сильный снаружи аккуратно потянул её на себя. Феликс стоял в проёме. В уличном свете его лицо казалось почти неузнаваемым — взгляд холодный, напряжённый, скулы резко очерчены. На рукаве куртки — кровь, но не его.

— Пойдём, — сказал он негромко, и в этом спокойствии было что-то гораздо страшнее любого крика.

Я обернулась к женщине, всё ещё дрожа, и нервно, сбивчиво начала благодарить:

— Спасибо… спасибо вам огромное… — икота всё ещё не отпускала, голос срывался.

Женщина устало улыбнулась, сжимая в руках ту самую кочергу, теперь погнутую.

— Иди, милая, иди. Главное — цела, — сказала она тихо, но голос дрожал не меньше моего.

Феликс не дал мне договорить — его ладонь уверенно легла на моё плечо, и он мягко, но настойчиво вывел меня из ларька. На улице я едва не остолбенела. У тротуара стояли несколько чёрных тонированных иномарок, их фары прорезали сумерки белыми лучами. Возле машин — ребята из спортсекции: крепкие, широкоплечие, кто-то держал в руках биты, кто-то просто стоял, опершись о капот. На асфальте валялись те самые отморозки — кто-то стонал, кто-то пытался отползти, но быстро получал короткий удар ногой. Среди бойцов я узнала Ратмира, Алекса — тот держал разбитую губу, но улыбался, как будто после хорошей тренировки. Всё это выглядело одновременно дико и пугающе спокойно.

Феликс, не оборачиваясь, открыл дверь своей машины.

— Садись, — коротко сказал он.

Я подчинилась, чувствуя, как дрожат пальцы, и сразу опустила взгляд в колени. Он захлопнул дверь, звук гулко отдался в груди. Через лобовое стекло я видела, как он снова направился к ларьку. Говорил с женщиной — спокойно, почти мягко, она, кажется, объясняла что-то, всё ещё прижимая к груди кочергу. Феликс достал кошелёк, вынул несколько купюр и протянул ей. Женщина замотала головой, отказывалась, но он что-то сказал — коротко, твёрдо, так, что спорить стало невозможно. Она всё-таки приняла деньги, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

Волков повернулся к одному из ребят — его я знала по прозвищу Доберман, высокий, темноволосый, с тяжёлым взглядом. Феликс коротко бросил ему несколько слов, тот кивнул, взял женщину под локоть и проводил к одной из машин. Доберман открыл перед ней дверь, помог сесть, что-то сказал — наверное, чтобы не боялась, — и машина мягко тронулась с места, растворяясь в дорожном потоке.

В этот момент где-то совсем рядом завыли сирены. Красно-синие отблески заплясали на стенах домов. Феликс мгновенно сел за руль, пристегнулся и, не сказав ни слова, резко вывернул руль. Шины коротко визгнули, и мы сорвались с места, оставляя позади гул полицейских машин, звуки шагов и крики.

Я сидела, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как сердце всё ещё бьётся в горле. Феликс — спокойный, собранный, будто это просто очередная тренировка, — смотрел вперёд, пальцы крепко сжимали руль. Ни одной лишней эмоции на лице. Только в челюсти ходили напряжённые мышцы.

Я несколько раз нервно икнула, чувствуя, как горло будто сводит судорогой от перенапряжения. Феликс, не отрывая взгляда от дороги, спросил глухо, почти без интонации:

— Тебя не тронули?

Я поспешно замотала головой, не в силах вымолвить ни слова, пытаясь сдержать новую волну икоты. Он кивнул, будто отметил это для себя, и снова замолчал.

За окном мелькали огни ночного города. Я наконец немного пришла в себя и заметила, что дорога совсем не та, по которой обычно возвращалась в общагу. Машина свернула на широкую улицу с ровным асфальтом и аллеей кленов, а потом — к высоким, хорошо освещённым зданиям.

— Это… — начала я, но голос предательски дрогнул.

Феликс не ответил. Через минуту мы подъехали к дому — стекло, металл, у подъезда охранник и шлагбаум. Волков коротко махнул рукой, и охрана, узнав его, без лишних вопросов подняла шлагбаум. Мы въехали на подземную парковку. Я ощущала, как внутри всё ещё дрожит — адреналин не отпускал. Когда двигатель стих, тишина показалась оглушительной.

Феликс обошёл машину, открыл мою дверь. Я попыталась встать, но ноги предательски подогнулись, и я, по сути, просто вывалилась на него, успев только неловко икнуть.

— Осторожнее, — коротко сказал он, и прежде чем я успела возразить, его руки крепко подхватили меня под колени.

Меня прижало к его груди, и я ощутила ту самую знакомую теплоту — опасную, надёжную и слишком близкую.

Он открыл ногой тяжёлую стеклянную дверь подъезда — охранник молча отвёл взгляд, будто не удивлялся ничему. Лифт мы ждали молча. Я слышала только своё учащённое дыхание и редкие звуки ночного города за окном. Когда двери лифта закрылись, и кабина мягко пошла вверх, я заметила, что Феликс всё ещё держит меня, не пытаясь поставить на ноги.

Я не знала, куда смотреть, и снова тихо икнула.

— Нервная реакция, — пробормотал он себе под нос, и угол его губ чуть дрогнул.

Мы поднялись на последний этаж. Он достал электронный ключ, потом — обычный, провернул замок с привычной уверенностью и толкнул дверь плечом. Тёплый свет встретил нас. Квартира была просторной, с панорамными окнами и запахом кофе и чего-то древесного.